«POLIT UA» знакомит своих читателей с документальной повестью Владимира Шингарева «Москаль и бандеровцы».  Писателю уже далеко за 80 лет, сегодня он живет в Подмосковье. А после войны, проучившись в Львовском университете на филологическом факультете год, не имея средств для жизни и учебы, он обратился в областной отдел образования с просьбой - направить его на работу в школу. Ему повезло… и в течение восьми лет,  Владимир Павлович преподавал в далекой глубинке, в селе Оселя, Яворовского района, Львовской области.

В 50-х годах Шингарев окончил литературный институт имени Горького, затем долгое время работал журналистом, писал сценарии, книги.

По известным причинам в нынешней России повесть «Москаль и бандеровцы» не могла быть опубликована. Видимо, попотому, что в Москве и до сих пор полагают, что в Западной Украине и сегодня живут очень нехорошие люди, которые, конечно же,  ходят по лесам с оружием и  убивают русских. Во всяком случае, официальная ТВпропаганда  именно так рассказывает и о послевоенной и современной жизни этого многострадального украинского края.  

Я имею личное отношение к самому факту появления этой документальной повести в печати, рукопись которой мне передал Владимир Шингарев. Вначале повесть (в сокращении) подготовил к печати и опубликовал журнал «Киевская Русь», который редактирует Дмитро Стус, сын известного украинского поэта и диссидента Василя Стуса.

Главный редактор «Гуляй-Поля»

Виктор Тимошенко

Часть -I

Здравствуй, Оселя!

…Монотонно поскрипывают колеса пароконной фуры. Медленно проплывают мимо нас слева и справа высокие стройные сосны. Лесная прохлада воспринимается как благодать. Дышится легко и свободно. Особенно после солнцепека, который донимал нас в начале пути, когда, выехав из города, покатили по ровной, открытой местности.

Фура нагружена до предела. Кроме меня и директора школы, в которой мне предстоит работать, в ней сидят еще возница и секретарь Оселевского сельсовета – маленький лысый мужиченка с пышной короткой бородой и хитрым прищуром глаз. Фуру выделили именно ему для поездки в райцентр по служебным делам. Директор воспользовался этой оказией, чтобы завезти в школу тетради и учебники. Ну а я оказался в этой компании совершенно случайно. Хорошо, что поклажи со мной совсем немного: небольшой чемоданчик да видавшая виды армейская шинель.

Когда выехали из лесу, опять попали под палящие лучи безжалостного солнца. Под копытами лошадей – песчаный грунт. Там, где он прибит дождями и утрамбован, прикатан автомашинами, фура катится легко и сравнительно быстро. Когда же попадается участок сухого песка, колеса погружаются в него так, что нижней части обода не видно. Постромки  натягиваются как струны, лошади напрягаются, подавшись вперед всем телом, а фурман соскакивает с сиденья и идет рядом с фурой, подбадривая коняг подергиванием вожжей, почмокиванием да незлобным покрикиванием:

– Вишта! Гайта!

На затяжных подъемах его примеру следует и коренастый бородач. Только соскакивает он в противоположную сторону. И шагают они своеобразным эскортом, а мы с директором воccедаем на заднем сидении, как важные персоны. Потому и восседаем, что находимся сзади и нам значительно труднее соскочить с фуры на ходу: мешают высокие плетеные борта. Я попытался было сделать это, но директор остановил меня легким прикосновением руки:

– Не надо... товарищ.

К работникам районо всего час тому назад он обращался иначе: «Пан Чопик, – к одному инспектору. – Пан Торбацкий», – к другому. Потому что они местные, и такое обращение осталось у них еще со времен панской Польши. Я ж приехал с востока, оттуда, где давно покончили и с господами, и с панами.

Но вот подъем преодолен. Фурман и его соcед ловко вскакивают на свои места, и фура весело катится под уклон. Теперь хорошо видно все окрест. Холмистая местность кажется застывшей поверхностью моря. Мертвого моря, покрытого наносами песка, на котором, бог весть каким образом, люди умудряются выращивать различные культуры: картофель, лен, рожь, люпин и даже пшеницу. Это все я узнал гораздо позже, а тогда лишь видел различные пожнивные остатки, без труда узнавал увядшую ботву картофеля.

У дороги довольно часто встречаются распятия Иисуса Христа. Деревянный крест, на нем немощное тело Спасителя со скорбным лицом мученика. Пару раз попались небольшие часовенки, называемые здесь каплицами. В них за стеклом – опять же Иисус Христос на кресте, несколько икон, цветы. Видно, одной из отличительных черт здешнего населения является религиозность, набожность. Как только фура поравняется с таким вот местом, фурман и бородатый его сосед обнажают головы и крестятся в ту сторону, где находится распятие. Директор лишь беспокойно ерзает на месте и косится на меня. Понимаю: не будь рядом с ним такого безбожника, каким, несомненно, является новый учитель, он не отстал бы от своих попутчиков. Не столько из религиозных побуждений, сколько из желания быть таким, как и его односельчане, родители учеников руководимой им школы. Зато в иных случаях он пренебрегал моим присутствием. Встречный пешеход, остановившись, снял шляпу и поприветствовал нас, незнакомых ему людей:

– Слава Иисусу Христу!

– Слава навеки! – ответили с фуры. И директор тоже.

Подобных встреч на нашем пути было немало.

После затяжного молчания секретарь сельсовета вдруг обратился ко мне с вопросом, который я воспринял как провокацию:

– Скажите, пан профессор, как вы считаете... вот такое... Я, например, простой мужик, на земле всю жизнь работаю, ничего, что сейчас секретарем в сельсовете, это – временно... А вы – ученый человек, с книжками и тетрадями дело имеете... чисто одеваетесь... потому что иначе вам нельзя... Скажите, правильно, если я буду говорить вам «товарищ» или другой такой, как я, – он указал на фурмана. – Какой я вам товарищ? Никакой. Гусь свинье не товарищ. Правильно я говорю или нет?

– Ну как вам сказать, – немного замялся я. – Вы не совсем правы.

– Почему? Разве вы не обидитесь?

– Нет, не обижусь. У нас так принято... Все люди равны, значит – товарищи.

– Нет, – упорствовал бородач, – не могут быть все равны – дураки и умные, бедные и богатые. Никакие они не товарищи.

Я почувствовал себя как-то неуютно, беспомощно. Посмотрел на директора, надеясь на его поддержку. Однако тот спал, уронив голову на грудь, раскачиваясь в такт движению фуры. Оно и понятно: человек немолодой, скоро на пенсию, разморило его...

В село приехали засветло. На школьном дворе разгрузили фуру – все учебники и тетради снесли в помещение, распростились с фурманом.

Когда остались одни, директор подошел ко мне и сказал дружелюбно:

– Вы не волнуйтесь, товарищ. Не обращайте внимания на то, что говорил вам секретарь сельсовета. Всe будет хорошо. Дадим вам много уроков, зарабатывать хорошо будете. И квартиру подберем подходящую.

Значит он не спал. Слыхал мой разговор с бородачем, однако отмолчался. Почему?

Яблоко

После завтрака, прихватив пару учебников и стопку проверенных ученических тетрадей, я зашагал вдоль единственной улицы села по направлению к школе. Не прошел и сотни метров, как за спиной услыхал топот чьих-то босых ног. Остановился. Ко мне подбежал младший сын хозяев, Иван, и протянул крупное румяное яблоко.

– Мама яблоко... забыла...

Нет, не «яблоко» он сказал, а «ябко», как здесь принято сокращать это слово. Поблагодарив мальчишку, я продолжил свой путь, с наслаждением поглощая хрустящую мякоть сочного плода. Когда покончил с яблоком, огрызок швырнул в кусты и полностью отдался мыслям о предстоящем рабочем дне. Однако в тот же вечер вспомнил о яблоке. И на следующий день... И сегодня, когда мне уже не двадцать один, а перевалило за семьдесят, помню все, что связано с этим малозначительным, казалось бы, случаем, все, что со временем выстроилось в четкий и убедительный сюжет.

Яблоко передала хозяйка. Вот с нее-то и следует начинать мой рассказ.

Первую ночь в Оселе я провел в квартире директора школы. «Доброй вам ночи, – сказал директор после ужина. – Спите спокойно. Завтра устроим вас на квартиру».

Уверенный тон директора определил мое настроение. Засыпал я в полной убежденности в том, что на следующий день буду иметь не только свой угол с минимальными удобствами, но и «стол», то есть – со своей ложкой подсяду к семейному котлу моих квартирных хозяев. Поисками жилья занимались секретарь сельсовета и директор школы. Я лишь присутствовал при сем. Мои поводыри действовали не вслепую. Они отлично знали, где, в какой хате можно найти искомое, и вели меня по заранее согласованному маршруту. Один отказ, второй, третий... Я заволновался. Как же быть? Неужели во всем селе не найдется подходящего пристанища для одинокого учителя, которого здесь величают паном профессором? Комнаты, конечно, были. Но – не свободны. Чаще всего приспособленные временно под кладовки, в которых хранилась различная рухлядь, зимняя одежда, кое-какие продукты и сильно пахло мышами. Освободить такую жилплощадь, чтоб использовать ее по прямому назначению – дело полутора – двух часов. Было бы желание. А вот его-то как раз и не было ни у одного из крестьян, с которыми нам удалось поговорить. Все они беспомощно разводили руками, сочувственно вздыхали и осторожно, подозрительно косились в мою сторону. Я был для них чужеземцем, человеком пришлым. И не какой-нибудь француз или американец, а русский, москаль. Но еще Шевченко когда-то предупреждал в своей знаменитой поэме «Катерина»: «Кохайтеся, чорноброві, та не з москалями, бо москалі – чужі люди...». В переводе на русский язык это значит: «Любите, чернобровые, но не москалей...». Советские литературоведы настойчиво повторяли, что Тарас Григорьевич словом «москаль» определял не национальную, а классовую принадлежность человека. Герой его поемы – соблазнитель Катерины – вовсе не рядовой солдат, он – из панов, поэтому, дескать, и предупреждение поэта звучит так категорично. Не спорю, может быть, и так. Но знаю достоверно, что в наше время западноукраинские крестьяне в подавляющем своем большинстве ученых мужей не читали и с поэмой великого Кобзаря знакомы были преимущественно в устном изложения, часто сокращенном и невольно искаженном. Портреты Ивана Франко и Тараса Шевченко видел я во многих хатах. Обрамленные чистыми рушниками, они обычно помещались в красном углу, под иконами, отчего их значимость и глубокий смысл в глазах людей вырастали многократно. Знаю и то, что москалями они называли всех, кто в общении между собой пользовался русским языком, будь он хоть тем же украинцем, но из восточных областей, где этот язык за годы советской власти получил широкое распостранение и стал господствующим. «Москали едут!» – этот предупредительный и тревожный возглас я слыхал сотни раз, когда к селу приближались или солдаты войск госбезопасности, или представители районного партактива. Приезжие, как правило, надолго не задерживались. Но вот появился посланец Московии с намерением остаться в селе на постоянное жительство. Как с ним обходиться? Чего от него можно ожидать? И как на него посмотрят односельчане? «Москалі чужі люди...» – эти слова Шевченко знали даже безграмотные. С другой стороны был великий соблазн: ежемесячно получать наличными вполне приличную сумму. И за квартиру, и за питание. Для сельского жителя, ведущего преимущественно натуральное хозяйство, упустить такой случай было бы великой глупостью. И все-таки – упускали, избегая каких-то непредвиденных и непонятных осложнений в жизни своей семьи. В этом я убедился дней десять спустя, когда в село приехала молодая учительница-украинка. Для нее за каких-нибудь полчаса нашлась очень приличная комната с деревянным полом. Та самая комната, в которую меня не пустили.

…Осталась последняя надежда – хата Каспришиных, стоявшая в конце села. Меня предупредили: комнатушка там настолько мала, что ее можно рассматривать лишь как временное пристанище. И отопления там нет, потому что хозяева – старики с двумя сыновьями-школьниками занимают вторую половину дома, где и печь поставлена. Я согласен был на что угодно, лишь бы на следующий день не начинать хождение по селу снова. Перебьюсь как-нибудь несколько недель, а там – видно будет.

Заходим на подворье. Никого не видно. Только куры, разморенные жарой, лежат в тени. В стодоле идет молотьба, о чем свидетельствует мягкий перестук цепов, да шелест соломы, вздрагивавшей под ритмичными ударами цепов. Впервые в жизни я увидел то, что раньше мог обнаружить лишь на картинке в учебнике истории. Словно из двадцатого века вдруг попал в девятнадцатый или восемнадцатый, или еще раньше. И залюбовался этой работой, похожей на цирковой аттракцион (во всяком случае – в моих глазах). Двое мальчишек, обнаженных по пояс, как заведенные механизмы, удивительно слаженно барабанили по снопам, разложенным тонким слоем на полу. Соединенные шарнирно с рукоятью, короткие палки-билы после каждого удара отскакивали кверху, мотаясь из стороны в сторону, точно пытаясь сорваться с шарнира и улететь подальше. Однако к следующему удару покорно принимали нужное положение и падали на упругую солому точно плашмя, чтобы тут же метнуться кверху, выделывая замысловатые коленца. Тук-тук, тук-тук, тук-тук… Вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз... И ни разу не столкнуться в воздухе, ни разу не попасть по лбу кому-нибудь из двух работников. Вот это класс!

В стороне стоял сам хозяин – высокий старик в обесцвеченной временем фетровой шляпе. Он молча следил за действиями сыновей, ожидая очередной паузы в работе, когда надо будет или поправить, переворошить снопы, или заменить их новыми.

– Слава Иисусу Христу!

– Слава навеки!

– Дай, Боже, счастья!

– Спасибо. Дай, Боже, и вам.

Работа остановилась. Хозяевам не терпелось узнать, чем они обязаны визиту к ним столь уважаемых в селе людей, как секретарь сельсовета и директор школы. Их любопытство было тут же удовлетворено. Старик не мог ответить ничего определенного, так как домашними делами командует «господыня» – хозяйка, а он – «господар» – мало что в этом смыслит. Где же «господыня»? Пошла на другой конец села, к сестре. Скоро должна вернуться. Если паны желают, могут подождать.

Мы уселись на завалинке, найдя спасительную тень. Ребята вернулись в стодолу, чтобы продолжить работу. Их отец, как вежливый хозяин, остался с гостями, чтобы как-нибудь скрасить им томительные минуты ожидания. Для начала рассказал нам, как он во времена панской Польши занимался фирманкой – возил пассажиров до Львова и обратно. Фира – это по-местному, а общепринято говорить «фура», «фургон». Вот и получилась фирманка. Неужели 120 километров на лошадях преодолевали? А железной дороги разве не было? Была, конечно. Только слишком дорого стоило это удовольствие, не каждому по карману. Простой люд больше по-старинке, на лошадях... Хоть и утомительно очень, зато дешевле в несколько раз...

Когда разговор иссяк, секретарь сельсовета сказал, вытирая ладонью пот со лба:

– Але пэчэ! (Ну и печет!)

Поговорили еще немного (Разумеется, я молча слушал, не рискуя сконструировать предложение по-украински).

– Але пэчэ! – повторил знакомую фразу директор школы, косясь на голубое безоблачное небо. Действительно, в конце августа жара стояла градусов под тридцать – как в середине лета. Вполне возможно, что на палящее солнце посетовал бы теперь хозяин подворья, однако я опередил его, стремясь показать свое умение легко и быстро преодолевать языковой барьер:

– Алэ пэчэ!

Кажется, получилось неплохо. Произношение, интонация – как у местных жителей. Собеседники единодушно поддержали меня, вызвав во мне прилив самодовольства и оптимизма.

А вот и хозяйка!.. Прошу прощения, не хозяйка, а господыня. В глазах ее – неподдельный испуг. Столько людей во дворе. Да еще с незнакомцем. Не случилось ли чего?

Успокоение пришло к ней быстро. Нашу просьбу выслушала с большим вниманием, будто речь шла не о квартиранте, а о продаже или купле коровы. Все надо обдумать, все взвесить. Как же пан будет жить в такой маленькой комнатушке? Ничего, он согласен. Ведь временно,  на несколько недель, пока не найдут для него более подходящее жилье. И с едой не совсем понятно. У нас простая пища, хлопская: картошка, взвар из сухофруктов, капуста, молоко. Мясо – только по праздникам... Будет ли пан все это есть? Будет! С большим удовольствием. И деньги за все заплатит...

Убежден: не упоминание о деньгах положило конец ее колебаниям. Уж больно жалкий вид был у этого пана – несостоявшегося студента. И лицо с впалыми щеками, и тощая фигура свидетельствовали о длительном недоедании. А во взгляде было столько мальчишеской непосредственности, надежды и мольбы, что материнское ее сердце дрогнуло...

Я так и не запомнил ее имени. Зато облик этой женщины сегодня вижу так, будто разговаривал с ней вчера. У нее болели глаза. Она часто закрывала их, давая возможность немного отдохнуть от дневного света. То и дело отирала с них влагу ладонями. Любила «господыня» посидеть рядом со мной на завалинке, рассказать о своей жизни, выспросить что-либо из моей. Неудобство состояло лишь в том, что я был скован в своих разговорных возможностях, мешая постоянно русские слова с украинскими. Поэтому больше слушал, нежели говорил. Иногда она извиняющимся голосом спрашивала:

– Пану, наверное, неинтересно то, что я говорю.

– Нет, что вы! Интересно. Я слушаю.

Замужем она второй раз. Первый муж рано умер. От него остались сын и дочь. Оба взрослые и обзавелись собственными семьями. Но не здесь, в Оселе, а в других селах. У них свои дети – ее внуки. Второму мужу она успела родить двух мальчишек. «Хорошие ребята», – сказал я искренне, так как мне действительно нравились и младший Иван, и старший Антон. Еще я запомнил ее ноги. Вернее – ступни ног. Непомерно большие и широкие, с загрубевшей и потемневшей кожей. «Какой же размер обуви нужен для такой ножки?» – невольно подумалось мне. В редкие минуты праздности женщина грела их на солнышке, утепляя ступни пылью, подгребая ее то одной ногой, то другой.

Теперь вернемся к яблоку.

В небольшом садике Каспришиных было штук пять яблонь. Одна из них выделялась своими удивительно красивыми и вкусными плодами. Еще до моего появления в этом доме яблоки с этого дерева собрали и унесли в кладовку, чтобы лакомиться ими не каждый день, а иногда – в воскресные и праздничные дни. Надолго хватит, до первых заморозков. В первую очередь они предназначались для детей. И не столько для сыновей, сколько для маленьких внуков, которых родители привозили в гости к дедушке и бабушке каждое воскресенье. Приезжали они пароконной фурой, набитой доотказа душистым сеном. Лошади стояли в тени, рядом с фурой, похрустывая кормом, а хозяин с женой и детишками проводили время в общении со стариками, их двумя сыновьями, соседями. После обеда прощались, занимали свои места в фуре и уезжали. И все это – тихо, сдержанно, с серьезными, озабоченными лицами. Даже малыши – трехлетний Мирося (Мирон) и четырехлетний Петруся (Петя) не позволяли себе почти никаких шалостей. А если забывались иногда, то ненадолго. Встретившись с печальным взглядом матери или отца, тут же умолкали. Зато рядом с бабушкой чувствовали и вели себя свободней и раскованней. Не только потому, что она одаривала яблоками и дешевыми конфетами, но и вела себя не так, как остальные взрослые. Любила строить с ними домики из деревянных брусков, рассказывать удивительные истории про волка, ведьму, черта. Могла и затеять с ними борьбу на соломе в стодоле. Но после короткой вспышки веселья обязательно становилась грустной. Крепко прижав к себе обоих внуков, говорила ласково и нежно:

– Сиротиночки вы мои хорошие! Миросик! Петрусик! Пан Бог милостив. Он все видит. Он все слышит. Он поможет. Вот увидите.

И смахивала ладонью непрошенную слезу.

«Какие сиротиночки? – недоумевал я. – При живых-то родителях. Вот – отец, вот – мать... Ничего не понимаю».

К этой загадке вскоре прибавилась еще одна. Во второй приезд внуков хозяйки я попытался подружить с ними. Протянув обе руки к младшему брату, сказал, как можно ласковее:

– Иди ко мне, Миросик.

Мальчик остановился и посмотрел на меня настороженно, задержав дыхание.

– Ну, – подбодрил я его, – иди же. Скорее! Скорее!

Губы его дрогнули, в глазах появился испуг, он громко заплакал и бросился от меня прочь. Прижав малыша к себе одной рукой, бабушка гладила его по голове и успокаивала как могла:

– Не плачь, Миросик. Не плачь, деточка. Пан ничего плохого тебе не сделает. Пан хороший. Правду тебе говорю. Крест святой. Бигме. Не плачь. Не надо. Сейчас я тебе конфетку дам. Пойдем вместе возьмем ее. И Петрусю принесем. Пойдем.

Я чувствовал себя крайне неловко. Чем же так обидел и напугал малыша? Кажется, ничего плохого не сказал и не сделал. Чего он так расплакался? Почему боится меня?

Ясность пришла с большим опозданием, уже тогда, когда я не жил в доме Каспришиных. Mой новый квартирный хозяин в процессе разговора на другую тему, как бы между прочим поведал о том событии, которое повергло в глубокую печаль всех Каопришиных. И не только их. Месяца полтора тому назад состоялся вывоз в Сибирь нескольких семей того села, где жил старший брат Ивана и Антона – Микола. Вывезли родителей его жены и двух ее братьев. За что? Такой вопрос не принято было задавать. И ребенок знал: кто-то из членов такой семьи или помогал «бандитам», или сам ушел к ним в лес. Теперь мне стало понятным многое в поведении Каспришиных, их отношении ко мне. Помню, Микола в свой первый приезд подошел ко мне, поздоровался за руку и в коротком разговоре щегольнул слабым знанием русского языка, пояснив при этом, что службу в Советской армии проходил в России. Именно это обстоятельство и спасло его семью от участи остальных членов рода его супруги. Таких людей, как Микола, а также их близких родственников обычно не трогали, если за ними не числилось более тяжких прегрешений. Жена его старалась избегать меня, держаться подальше. Мне казалось, что и у нее с глазами не все в порядке: почти всегда они были влажными. Если бы это была дочь моей хозяйки, то можно было бы такую болезнь объяснить наследственностью. Но ведь невестка... Что касается ребятишек, то эту шараду я разгадал довольно легко. Несчастной семье, подлежащей вывозу в Сибирь, отводилось на сборы всего два часа. Петрусик и Миросик стали невольными свидетелями этой страшной процедуры. На их глазах их дедушка с бабушкой и двумя взрослыми детьми трясущимися руками собирали необходимые вещи. Бабушка, конечно, плакала. А незнакомые дяди с автоматами в руках, наверняка, торопили их, повторяя то и дело: «Скорее! Скорее!» И я сказал малышу: «Иди ко мне. Скорее! Скорее!»

Но я же ничего не знал!

Около двух месяцев довелось мне жить в доме Каспришиных. И каждый день утром по дороге в школу я съедал по одному яблоку из тех запасов, которые хозяйка сделала для детей. Но только одно запомнил на всю жизнь – то, которое получил из рук Ивана, догнавшего меня на полпути к школе.

Конец первой части 

-------------------------

Уважаемые читатели "Гуляй-Поля" . Для того, чтобы прочитать все части повести Владимира Шингарева "Москаль и бендеровцы" необходимо "кликнуть" на главной странице портала (интерфейсе)  на рубрику "Москаль и бендеровцы". Публикация книги будет продолжаться на сайте.