Вчера в московской клинике на 97-м году жизни умер Сергей Михалков. "Он умер от старости, просто заснул",— сказал его внук Егор Кончаловский.

Сергей Михалков в воспоминаниях описал, как в 1943 году он создавал первый гимн СССР, в несколько анекдотических тонах. У него получился отчасти водевильный сюжет двух гусаров, его и Георгия Эль-Регистана, решивших в гостинице Москва придумать что-нибудь эдакое, чтобы сам государь порадовался. Но там есть серьезные места, даже разоблачения. "Клим Ворошилов! В нашем представлении — легендарный полководец. Его подпись скрепляла документы, становившиеся смертными приговорами многим соратникам. Сама судьба свела счеты с верным сатрапом Верховного главнокомандующего. Ворошилов полностью оглох. В глубоком безмолвии, наедине со своими мыслями, медленно уходил он из жизни, увенчанный многими высшими наградами за подвиги, которых он не совершал. И ушел, оставив после себя недобрую память" — странно читать эти слова у Сергея Михалкова. Он так связан со сталинской номенклатурой, что ему, пожалуй, больше бы подошли какие-то более ортодоксальные оценки Клима Ворошилова. А так немного предательски звучит.

Вероятно, некрологи будут довольно краткие — про мертвых принято говорить хорошо или ничего, и много тут не скажешь. Он автор трех текстов гимна СССР—России (1943, 1977, 2001), и это большое, но странное достижение. Трижды переписанный гимн отчасти потерял слова вообще — их никто не знает, и особым уважением они не пользуются, что вообще-то редко бывает с государственными гимнами. Даже не упомнишь другой страны, где с гимном такой конфуз. Он написал несколько поэм про дядю Степу, и по мере того как количество гимнов вырастало, рос и дядя Степа. Настолько, что в 1970-е годы, когда Сергей Михалков стал председателем Союза писателей России, про этого героя стало принято писать, что "дядя Степа бессмертен", а рисовать его с лицом Сергея Михалкова. Но не уверен, что он так уж бессмертен: сам я в детстве читал про дядю Степу, а мой сын и дети моих сверстников уже нет. Еще Михалков — автор множества басен и нескольких пьес. Еще он отец двух неординарных сыновей, и отношение к ним под конец его жизни как-то стало распространяться и на него.

Что, пожалуй, несколько завораживало в нем — это несомненное достоинство, с которым он держался. Казалось, человек с такой биографией, такими баснями, таким послужным списком должен вести себя иначе. Скажем, Михаил Шолохов под конец жизни то ерничал, то, наоборот, призывал с трибуны съезда расстрелять Даниэля и Синявского — он чувствовал, что люди его не уважают, и от этого пытался то смешить, то пугать. А Сергей Михалков не пугал и смешил как-то так, что сам при этом смешным не делался. Он держался со спокойным достоинством потомственного князя, и сама его осанка, поворот головы, манера речи не допускали мысли о том, что к подобному столпу общества хоть кто-нибудь может отнестись с сомнением. Он явно жил с искренним ощущением большой и значительной жизни, которую проживает, большого дела, которое выполнил. И это было непонятно. Ну что за долг, что за дело, что за заслуги перед отечеством? Ну, неужто басни про Осла, Льва, Кота, в лице которых он высмеивал то российских бюрократов, то лидеров иностранных государств в периоды, когда ЦК желало над ними посмеяться?

Коммерсант.ру

http://www.kommersant.ru/doc.aspx?DocsID=1227103