Я был в Канаде четвертый день, успел выступить в двух университетах, утром должен был возвращаться в Вашингтон. А пока профессор Гарольд Мирски, мой гостеприимный коллега, пригласил меня вместе с ним провести вечер среди врачей этого небольшого университетского городка. «Один раз в два месяца мы, врачи различных специальностей, собираемся у кого-нибудь в доме, обсуждаем интересные для всех нас этические и правовые проблемы, кто-то готовит какой-либо доклад по истории медицины в штате Онтарио, иногда какой-нибудь наш коллега, долго работавший в экзотическом уголке, рассказывает нам о реалиях здравоохранения или медицинской науки там...». Я, разумеется, согласился.

Спустя пятнадцать-двадцать минут мы приехали к такому же вполне стандартному двухэтажному дому, в каком жил и Мирски. Гостиная постепенно наполнялась. В тот вечер участников этого клуба собралось немного, до десяти человек. Местный врач, два года живший и практиковавший на самом севере Канады, подробно рассказывал об особенностях быта и работы северных аборигенов, об их заболеваниях, об условиях лечения в том вечно холодном и ветреном краю. Потом все желающие задавали вопросы, докладчик подробно отвечал на них... а я, недавний раб тоталитарной системы, с болью и тоской думал о своей стране, где подобные, нерегламентированные государством, профессиональные встречи невозможны, где все это было, было везде, даже в самых небольших российских городках, давших империи именно в результате таких собраний учителей, земских врачей, юристов и скучных чиновников феномен Гоголя, Короленко, Бердяева и многих, многих других великих. Весь этот вечер я молча сидел, подавленный и остро завидующий. Я завидовал этим людям, имевшим невероятное счастье родиться в нормальной, свободной стране, счастье не видеть Брежнева в ежедневных телевизионных программах, не соразмерять свою откровенность на работе с возможностями КГБ... Я молчал потом и в машине, когда мы ехали к дому профессора Мирски. Он, хорошо знавший реалии советских психиатрических злоупотреблений, понимал причину моего угнетенного состояния. За ужином он сказал мне: «Я все понимаю. Мне искренне больно за тебя, за всех твоих друзей. Ты знаешь то, что мы знаем только из газет и книг. Прости меня, мне не следовало вместе с тобой идти на эту нашу обычную встречу. Я не мог и предположить, что она принесет тебе такую душевную боль». Был 1989 год. Там, в СССР, все еще правила советская власть, слабеющая, растерянная. Пустые магазины, непонятное будущее, невразумительная демагогия Михаила Горбачева... такой была тогда моя родина. С КПСС и КГБ.

Мирски постелил мне на диванчике в своем рабочем кабинете. А сам со стопкой бумаг и журналов разместился на кухне, готовился к утренней лекции в университете. Но я не смог уснуть, включив свет, я рассматривал книги в аккуратных шкафах, расставленных по периметру всей комнаты. Там, за стеклами, стояли никогда не виданные мною сокровища: книги с невероятными для меня, жителя СССР, названиями: «Этика в психиатрии», «Право и психиатрия», «Эпидемиологические исследования в психиатрии», «Советы семьям психически больных пациентов» и т.д. и т.п. Я растерянно стоял среди этих экзотических для меня текстов и горько думал, какое количество часов и дней я провожу в специальных библиотеках Киева в поисках крупицы подобных знаний, подобных профессиональных решений. И не нахожу, там в СССР таких книг нет. Ни на одном из существующих языков. Думаю, не менее часа я медленно ходил по комнате, гладил рукой обложки этих невероятных сокровищ, доступных здесь каждому желающему. И сейчас, спустя двадцать лет, я хорошо помню это чувство острой тоски, жалости к себе, к своей в сущности неудавшейся профессиональной жизни и к этим бесконечным вечерам в академической библиотеке, где лучшие тексты — единственно интересные, единственно важные — изданные до революции 1917 года...

Я вышел к Мирскому на кухню. Не успел ничего произнести. Он увидел все сам, на моем лице. И, волнуясь, встал из-за стола с бумагами, подошел ко мне и прерывающимся голосом произнес: «Прости, я не подумал об этом. Вероятно, ты увидел мои книги. Ты действительно приехал к нам из другого мира. Я виноват, что не предусмотрел возможность такой твоей реакции...» Мы долго сидели на кухне, тихо разговаривали, не желая потревожить спящую жену Мирского. На своем скверном английском я рассказывал канадскому профессору психиатрии о своих лагерных друзьях, живых и мертвых. И о новом своем чувстве к своему недавнему прошлому — ненависти.

Утром он увез меня в аэропорт. В этот день мне предстояла встреча с заместителем государственного секретаря США по правам человека. С улыбками, рукопожатиями, общими словами. Там не могло быть ни таких книг, ни таких эмоций. Разумеется, я вернулся в СССР. Я очень хотел изменений в своей стране. Неожиданная независимость предоставила Украине шанс. Невероятный. И, увы, незаслуженный. Поэтому почти невостребованный. За прошедшие двадцать лет с помощью многочисленных западных коллег и богатых доброжелателей мы издали здесь, в Киеве, лучшие образцы психиатрической литературы Запада. Многое издали и все раздали психиатрам и психологам бесплатно. Что-то изменилось, мы уже адекватны нашим зарубежным коллегам.

Но не все. И сегодня страшно читать авторефераты защищаемых диссертаций. Стыдно слушать выступления на конференциях бесчисленных профессоров и академиков дворового разлива, больно вспоминать, что в стране и сегодня существует ВАК, махровый, советский, мертвящий.

Как уйти из всего этого? Из вечно живых и всегда цепких развалин СССР, заставляющих бояться визита к врачу с академическими регалиями, имитирующему свою компетенцию и мастерство, к высокопоставленному «ученому», не имеющего ни одной научной публикации в журналах без соавторства. Даже в своих собственных, отечественных научных журналах.

Нет ответа. У меня — нет.

 Известия в Украине

1