Александр Генис и Петр Вайль тесно дружили, вместе писали, общались с Сергеем Довлатовым, работали в газете «Новый американец», а потом — на радио «Свобода». В 1995 году Вайль переехал со штаб-квартирой радио в Прагу, а Генис остался работать в нью-йоркском бюро. Шесть книг, которые они написали вместе с конца 1970-х до начала 1990-х,— такая же классика «третьей волны» русской эмиграции, как и книги Довлатова. После них самая известная книга Петра Вайля — «Гений места». Это гибрид путевых заметок, литературно-художественного эссе и мемуаров, ставший результатом многочисленных путешествий — настоящей страсти автора.

Вы, наверное, знали Петра Львовича дольше всех среди его друзей?

Ну, да… Мой брат знал его немного дольше, потому что наши старшие братья служили вместе в армии, мы были младшими. Сначала подружились они, потом мы. Но это было очень давно, в конце 1960-х годов – лет 40 лет назад.

В США вы вместе уехали?

Да, мы уехали практически вместе, я чуть-чуть раньше. По пути в Америку мы встретились в Италии и провели вместе римские каникулы. Вместе жили в Остии под Римом, практически не расставались, да в Америке очень тесно жили много лет – до 1990-х.

Вы жили по соседству?

Мы снимали квартиры рядом в Остии, мы снимали квартиры рядом в Нью-Йорке. Мы много лет редко делали что-нибудь врозь. Вместе путешествовали, вместе выпивали, все делали вместе. Ну и конечно, «Новый американец», где мы вместе работали. Это была очень интересная работа и дружба, конечно, тоже.

Петр Львович изменился в течение жизни?

Ну, он уехал в Прагу, в штаб-квартиру радио «Свобода», и так мы разъехались. Правда, еще до того мы перестали вместе писать, а это очень важный пункт. Дело в том, что совместное писание – редкий факт в литературе. Таких случаев чрезвычайно мало, и понятно почему: писать вместе можно только, ощущая специфически карнавальную атмосферу в культуре. Такие авторы всегда появлялись от безответственности. Нам, конечно же, всегда приходили в голову Ильф и Петров. Почему они появились? Потому что была такая молодая страна, и все было «на новенького».

Для нас это было стремление одинокую унылую работу автора превратить в игру, в праздник, сделать свободным КВН-ом. Это и был КВН, нам казалось, что у Ильфа и Петрова тоже было такое ощущение. Их было больше на самом деле, не двое, а целая плеяда вокруг газеты «Гудок». У нас такие собрались вокруг «Нового американца». В этих местах существовала оппозиция звериной серьезности. Творчество тут всегда коллективно. Для меня все это было коммунизмом – свободный труд свободно собравшихся людей. И ничего веселее, слаще и прекраснее я до сих пор представить себе не могу.

В сущности, мы с Петром Вайлем организовали свой собственный личный коммунизм, не доверяя тому, который нам обещал Хрущев. Этот коммунизм работал лет десять-тринадцать гораздо лучше, чем тот коммунизм, который придумал Хрущев. В результате мы написали шесть книг и статей без счета. Оказалось очень продуктивной формой работы.

А работа была очень странная, потому что денег не было (что вполне естественно), и когда мы писали наши книги, то надо было параллельно зарабатывать на хлеб. Мы поступали следующим образом – делили будущие книги на главы. Один писал очередную главу, другой зарабатывал на двоих. Потом менялись. И так мы написали «Родную речь», «60-е: Мир советского человека»… Это весьма длинные книги, которые требовали нераздельного внимания: в среднем на главу уходил месяц. Значит, месяц кто-то сочинял главное, а кто-то зарабатывал на обоих – работал на радио, писал для газет. Мы честно делили эти деньги и никогда в жизни не спорили.

Это был самый настоящий коммунизм, потому что деньги играли второстепенную роль, при том, что оба мы уже были женаты, взрослые люди, надо было платить за квартиру. Но у нас был постоянный субботник – работа бесплатная и с энтузиазмом. И мы вели богемный образ жизни, не очень-то позволяя себе что-то постороннее. При этом ничего не менялось в нашем отношении к пьянкам или к путешествиям. Просто был такой коммунистический принцип труда. Я считаю, что мы единственные его осуществили на практике. Все было очень весело – чем моложе, тем веселее была процедура совместного писания.

Конечно, мы очень тщательно следили за биографией Ильфа и Петрова, которые были естественной параллелью. Сначала мы стеснялись этой аналогии, и даже говорить о ней не хотели. Но однажды Довлатов сказал: «Ну вы ведь наши Ильф и Петров». Я говорю: «Тогда ты получаешься Чехов!». Он говорит: «Ага!», – легко согласился он.

Естественно каждый играл свою роль в этой паре, потому что она провоцировала на сравнение – ведь они был очень разными. Я был скорее Ильфом, Петя – скорее Петровым. Потому что Петя больше был внешним лицом нашего союза и чаще выступал от двоих, как это было и с Петровым. А Ильф больше занимался внутренней механикой производства – – планы, идеи, концепции. Но писали мы поровну. В общем, это была очень интересная работа, которую вспоминать сейчас… тяжело, конечно. Он ведь еще молодым умер, это совсем неправильно.

Как вы решились разъехаться по разным странам?

Мы уже перестали к тому времени писать вместе. Это было в 1990-1991 гг. Причиной этому была вообще-то советская власть. Она всему была причина, надо сказать. Мы появились на свет благодаря советской власти. Потому что, если бы советская власть принимала авторов со снисходительной добротой, то не было бы нужды создавать параллельные структуры. В нормальной стране писатель входит в жизнь, как входит в жизнь слесарь – так или иначе помыкается, но все равно влезет. Поскольку в России литература была ограждена забором, то все, что можно было сделать – это вешать на забор листовки. Среди них были и наши.

Но потом советская власть сделала еще более подлый трюк – исчезла. А когда она исчезла, то оказалось, что жизнь, которую она так удобно нам устроила, тоже не может не измениться. В 1990-м году мы впервые приехали в Россию после эмиграции. Тогда произошло много смешного, но произошли и важные события – пала цензура. Советская власть еще была, а цензура пала. Это была революция, по-моему, до сих пор самая большая из тех, что произошли в России, потому что именно она удалась, освободив книги от власти, хотя почти все остальное осталось в руках тоталитарной системы. На книги всем стало плевать, потому что поняли: они не опасны.

Признаком этой революции было то, что наша книжка «Родная речь» вышла в России тиражом в 100 тысяч экземпляров. Если вспомнить, что эмигрантская книга выходила тиражом в одну тысячу экземпляров, то 100 тысяч сразу меняли статус человека навсегда. Это значит, что эту книгу прочтут люди, которых ты не увидишь, не услышишь и представить себе не можешь. Раньше мы всех своих читателей знали в лицо, а теперь мы вышли на другое читательское пространство. Это изменило отношение к самому себе, потому что до сих пор была игра, теперь – профессия.

И тут начало выясняться, что мы всегда были разные, и теперь пришло время этому проявиться. Все это можно одним словом назвать – выросли. Ведь то же самое произошло у Ильфа и Петрова. Когда начинаешь заниматься такой деятельностью, никогда не думаешь, что она будет продолжаться долго – ну год, ну пять, ну десять лет. Никто не может себе представить, что это будет без конца, потому что люди меняются, особенно когда так сильно меняются обстоятельства. Поэтому в какой-то момент мы перестали вместе писать, и каждый пошел своей дорогой, я бы даже сказал, что каждый ушел с тем, с чем пришел.

Ведь я учился на филолога, а Петя учился на редакторском факультете полиграфического института. Короче говоря, Петя пришел из газеты, я пришел из филологии – это большая разница. Изначально амбиции были двух сортов. Петя начинал с блестящей журналистики, он был в первую очередь даже не то чтобы газетный человек, а человек публицистической закваски, ему нравилось конкретное, сама форма его увлечений была связана с газетным листом. Я тоже люблю газету, но я все-таки – от литературы. Все это очень условно, потому что мы написали, например, книжку «Русская кухня в изгнании», которую нельзя назвать ни литературой, ни газетой. Но основные интенции там уже были. Петя шел от фельетона, в старинном благородном значении, я – от эссе, наверное, так. И то, и другое – достойные жанры.

В общем, когда это все разломалось, каждый из нас пошел по своему пути, и каждый написал много текстов. И хотя внешне они и похожи – по темам, например, – но внутренне они, по-моему, не имеют ничего общего.

Петя хорошо сказал по этому поводу недавно, когда мы в последний раз встречались в связи с выходом в Москве роскошного издания «Русской кухни» к 20-летию книжки. Тогда мы встретились после долгого перерыва. И он сказал замечательную фразу «как хорошо получилось – раньше был один писатель «Вайль и Генис», а теперь – три». Так оно и есть.

Вы написали вместе шесть книг…

Мы считали всегда, что из этих шести книг три получились и должны остаться, а три книги – промежуточные, что тоже неплохой урожай. Так и получилось: остались «Русская кухня в изгнании», которую нам, наверное, никогда не простят, книжка «60-е…», которая, наверное, теперь выйдет вновь, и книжка, которую я считаю нашим самым важным сочинением – это «Родная речь». Я просто знаю, как она помогала людям сдавать экзамены, учиться в школе и университете. То есть эта книга, которая многим людям открыла радости отечественной литературы. Я бы сказал, что это самый патриотический наш проект: «русская литература для поколения рок-н-ролла».

Как часто вы виделись после переезда Петра Львовича?

Очень редко. Один раз он приезжал в Нью-Йорк, мы выпивали вместе. Один раз я приезжал в Прагу. Последний раз мы были в Москве летом 2007 года, проехались с «турне» по городу.

Откуда у него такое пытливое отношение ко всякому месту, где он оказывался?

Это была общая тактика. Мы выросли в крепости, и вырваться оттуда –было счастьем. Главной целью нашей жизни было увидеть мир. Ничего более прекрасного мы себе представить не могли. Поэтому в течение многих лет, в первую половину нашей жизни на Западе, мы путешествовали вдвоем, где могли и как могли. С деньгами, без денег, как угодно. Нужно быть очень голодным, чтобы испытывать то счастье, вырываясь на волю. Мы ездили каждую свободную минуту и на каждую свободную копейку.

Путешественник должен быть опытным – сначала нужно прочитать путеводитель. Петя всегда умел их читать внимательно и старательно, я и сам тоже такой – карты, книги, дневники путешественников. Мы оба любили и знали, как устроить осмотр местности. Мы объездили все, что было только возможно и в Америке и в Европе, потому что это была страсть, которая гнала нас из России. Путешествие – творческое состояние, и мы были не одни такие, таких было много. Что естественно: самым унизительное в прежней России было то, что нас никуда никогда не пускали.

Но он отличался просто энциклопедической степенью знаний по поводу любой точки мира, как рассказывают.

Он очень правильно готовился, поэтому, когда он писал о местах, где бывал, то всегда начинял текст обильной информацией. Это такой лирический справочник, с его книгами можно ездить в путешествия, они имеют практическую пользу. В этом есть добросовестная работа, которую далеко не все способны проделать.

Сейчас, когда можно всюду бывать, я делю приезжающих в Нью-Йорк на две категории – у одних есть путеводитель, а других – нет. Во вторую категорию входят те, кто, возвращаясь, говорят, что в Нью-Йорке грязно и опасно. А есть люди, у которых все подчеркнуто и отмечено записочками – когда и куда он идет. Это люди, которым свойственно не романтически-невежественное, а педантически-энциклопедическое отношение к путешествиям. Это, конечно – мои люди, и Петя к таким относился.

Как строились ваши с Петром Вайлем отношения с Довлатовым?

Я всегда считал, что лучший способ дружить – это вместе работать. С Довлатовым мы познакомились даже не в один день, а в один час. И мы подружились сразу. Это связано было с литературой – когда встречаешься с писателем, очень важно, кто твои кумиры. Если правильные кумиры, то ты влезаешь в эти отношения без проблем. С Довлатовым было так: «Платонов и Гоголь? Все, хорошо». Это были наши шиболеты. В общем, мы подружились немедленно, потому что понимали друг друга, у нас была абсолютно одинаковая эстетическая стилистика. После этого все остальное уже было делом техники.

При этом отношения с Довлатовым были самые разные, дружеские, деловые, он был трудный и обидчивый человек, но они всегда были уважительные с обеих сторон. В общем, это был такой триумвират, мы говорили, что составляем олигархию. Это было отношение равных, хотя мы-то ясно понимали, что Довлатов – фигура более крупная.

Простой пример: когда нас позвали работать в «Новый американец» (они открыли газету и 13 номеров у них как-то неважно получалось, тогда они предложили нам бросить «Новое русское слово», где мы тогда работали, и перейти к ним), мы поставили одно условие – выбрать Довлатова главным редактором. И сразу все изменилось. Мне кажется, это говорит о характере наших отношений.

Были и ссоры, Довлатов был сложный человек, но он прекрасно понимал, что нам троим, вообще, деться некуда, что мы настолько одинаковые, функции наши одинаковые, реакции наши одинаковые. В русской Америке, живущей замкнутым кружком, было естественное притяжение, мы были в одном кругу.

У вас с Петром Львовичем бывали конфликты?

Пока мы вместе работали – главное было в работе. Нет ничего веселее в мире, чем работать, это очень интересно. А когда мы перестали вместе работать, у нас появилась другая жизнь, разная. Когда Петя уехал в Прагу, то и того больше. А когда работали, то все главное происходило в процессе труда. Труд ведь никогда не кончается. Это со стороны кажется, что мы ничего не делали, только пьянствовали и шлялись по городу. Мы даже хвастались этим. Но при этом – все время работали.

У вас и у Петра Львовича не было желания вернуться в Россию?

Петя, когда уже жил в Праге, постоянно туда ездил. До этого мы бывали в России несколько раз, нам очень нравилось, но о возвращении речь не шла. Я знаю, что в последние годы он был критически настроен по отношению к Путину, Чеченской войне и даже давал советы в прессе, чего мы раньше никогда не делали. Но все это не мешало ему постоянно проводить время в России. Из Праги же близко, это от меня далеко.

Петя прекрасно знал Москву, умел себя вести с таксистами, официантами. Когда мы приехали в Москву в первый раз, то это была жуткая поездка, потому что мы все время пьянствовали, были какие-то огромные встречи. И Петька очень ловко все это устроил. Вот тогда мы были не Ильф и Петров, а Остап Бендер и Киса Воробьянинов.

 gzt.ru