Андрей Макарычев, Доктор исторических наук, профессор Нижегородского государственного лингвистического университета

С 13 по 24 августа в Одессе в рамках программы HESP/ReSET (Центрально-европейский университет, г. Будапешт) проходит летняя сессия регулярного семинара «Европейская безопасность и СНГ: новая рамка для новой Европы». Её особенностью стала попытка осмыслить и адаптировать к постсоветским условиям наиболее популярные в Европе концепты, составляющие суть так называемых «критических исследований» безопасности.

***

Сессия началась с обсуждения одного из наиболее интересных текстов в этой сфере, известного в профессиональных кругах как «Сетевой манифест» под названием «Критические подходы к безопасности в Европе» (‘Critical Approaches to Security in Europe. A Networking Manifesto’). Этот документ, опубликованный в весьма авторитетном журнале ‘Security Dialogue’ в декабре 2006 г., уже несколько месяцев активно обсуждается среди западноевропейских специалистов, однако, к сожалению, пока не очень хорошо известен на востоке от ЕС. Между тем, поднятые в нём вопросы по своему значению выходят далеко за пределы Старого Света и нуждаются в осмыслении в таких странах, как Россия, Украина, Грузия, Азербайджан и Армения, представители которых собрались в Одессе.

Общий посыл «Сетевого манифеста» состоит в определении самого критического подхода, который состоит в разрушении деполитизированных практик и дискурсов в области безопасности и в возвращении дискуссий в политическое русло. Исходя из этого, логично задаться вопросом о том, что же понимается в данном случае под деполитизацией (и, соответственно, под её противоположностью). Самый короткий ответ выглядит примерно так: деполитизированный подход акцентирует внимание на управленческих процедурах и на экспертном знании (а не на политических актах), на универсальных нормах и консенсусе вокруг них (а не на индивидуальных событиях и не на частных интересах отдельных акторов) и на структурах (а не на субъектах или агентах, выступающих в роли активного начала).

Более детальное обсуждение этих вопросов можно разбить на несколько блоков. Первый из них условно назовём «безопасность и норма», отметив, что в нём явно прослеживаются попытки актуализировать ряд тезисов, сформулированных несколько десятилетий назад Мишелем Фуко. Любая норма, согласно логике критических исследований, представляет собой результат решений об исключениях определённых практик или социальных групп из того или иного сообщества, о вынесении их «за скобки». Поэтому норма не есть нечто самоочевидное, «естественное», раз и навсегда данное; она – предмет политической борьбы и проявляется в виде дисциплинарного и биополитического контроля (в том числе за здоровьем людей, демографической ситуацией, обеспечением продовольствием, экологией и пр.).

«Критическая школа» при этом отмечает одно интересное противоречие. С одной стороны, сама идея безопасности (‘securitization’) часто определяется в противопоставлении «нормальной политике». Фразу о том, что «безопасность – это горизонт политики», очевидно, следует понимать именно как указание на то, что так называемая секьюритизация может легитимировать такие практики, которые деполитизируют подходы к вопросам безопасности посредством обращения к военной силе и принуждению. С другой же стороны, секьюритизация не менее часто понимается как особая форма политизации («политическое всегда имеет отношение к безопасности»).

Другой блок вопросов касается соотношения безопасности и исключительности. Действительно, в центре внимания большинства современных европейских специалистов – ситуации, для разрешения которых рациональных знаний, основанных на предыдущем опыте, недостаточно. Формат таких ситуаций всегда политичен: исключительность конструируется и легитимируется в процессе дебатов и в ситуации неопределённости.

Наконец, третий блок касается корреляции безопасности с идентичностью. Секьюритизация в международных отношениях носит неустранимый характер в силу того, что «производство опасности» всегда включается в формирование социально- политической идентичности. Как замечают голландские исследователи, любое сообщество определяет себя как пространство «хорошей жизни», неизбежно актуализируя «фигуры социального различия и опасности, включая преступников, террористов, врагов, мигрантов и т.д.» Основная проблема при этом, как представляется, состоит в том, что любое различие предстаёт в качестве девиации. Отсюда – артикуляция таких «персонажей», как «отклоняющийся Другой», «чужак», не органичный и не естественный для данного пространства.

***

Всё сказанное выше вполне можно применить к политике Евросоюза в отношении стран бывшего советского блока. Если воспользоваться терминологией турецкой исследовательницы Бахар Румелили (университет Бирмингема), то можно увидеть две различные модели, в рамках которых она протекает.

Первая модель отношения ЕС к соседям описывается формулой ‘the other as less self’, при которой, образно говоря, Другой выступает как «младший брат», менее совершенное подобие нас самих. Исходя из такой логики, на Другого можно оказывать влияние, добиваясь его «нормализации», то есть такого поведения, которое бы вписывалось в рамки существующих стандартов. Вторая модель базируется на иной формуле – ‘the other as non-self’, согласно которой Другой признаётся Европой принципиально отличным от неё и, соответственно, не чувствительным к внешним влияниям и не подлежащим существенным изменениям. Нетрудно увидеть, что Украина и Россия в этом смысле оказываются в разных категориях: если первая находится в числе стран, податливых европеизации и готовых адаптировать рецепты ЕС, то вторая в глазах Евросоюза приближается к обретению всех характеристик непреодолимой инаковости.

Впрочем, за последнее время появились и другие гипотезы, иначе классифицирующие образы Других для Евросоюза. Например, в ходе дискуссии на недавней конференции в университете г. Киль (Великобритания) было высказано предположение о четырёх типажах: а) «идеальный Другой», который стремится стать неотличимо похожим на ЕС и соответствовать его стандартам (Норвегия, Швейцария, Исландия); б) «Другой, нуждающийся в помощи» (например, Украина, Балканские страны, Кавказ и Средняя Азия); в) «далёкий Другой», существующий как бы параллельно с ЕС при минимальных точках взаимного соприкосновения; г) «Другой, бросающий вызов», то есть представляющий собой некую проблему для идентичности ЕС (например, Беларусь или Сербия). Наверное, Россия балансирует где-то между третьей и четвёртой группами в этой классификации, имея примерно равные шансы войти в каждую из них.

Однако, есть предположение о том, что для Брюсселя политически невыгодно чётко разграничивать эти категории: как говорится в исследовании влиятельного брюссельского центра CEPS, «любые окончательные границы в позициях, занимаемых ЕС, усилят самые худшие неосоветские, гегемонистские тенденции в Москве», которая сама весьма успешно занимается конструированием своих Других. Конфликты с Польшей, Эстонией и Грузией в этом смысле являются наиболее показательными.

***

Наверное, многое зависит от того, по какой модели будет развиваться сам Евросоюз. На этот счёт существуют, по крайней мере, две альтернативные друг другу точки зрения. Согласно первой, ЕС идёт в сторону модели пространственной организации, известной как ‘gated community’, или «отгороженное сообщество», предполагающее выстраивание – в той или иной форме – стен между «своими» и «чужими», «нашими» и «не нашими». Вторая модель определяет Евросоюз во внетерриториальных категориях проекции «универсальных ценностей». ЕС, согласно этой логике, - это «нормативное пространство имперского права», которое основано на более гибких, чем ранее, и биополитических в своей основе механизмах контроля и регулирования за жизнями людей. В наиболее радикальном варианте эту позицию сформулировал Жан Бодрийяр: для него официальная Европа, переставшая выражать мнение своих народов, оставила перед собой единственную перспективу – расширяться и увеличиваться посредством серии аннексий, зеркально отражая этим логику любой сверхдержавы и представляя собой «демократическую форму государственного террора».

Обе модели открыты для серьёзной критики. Итальянская исследовательница Стефания Панебианко, например, видит основной изъян в политике ЕС в отношении соседей в том, что Брюссель ведёт диалог лишь с теми, кто ему удобен в качестве партнёров, и игнорирует тех, кого заведомо относит к разряду «непереговороспособных» и «неисправимых». По мнению профессора Высшей школы экономики Сергея Медведева, «под маской европеизации ЕС реализует особый вариант политики бюрократического империализма, которая нацелена на модификацию и частичный контроль сопредельных зон посредством Европейской политики соседства, Четырёх Общих Пространств, Энергетической Хартии и т.д.». Продолжая ту же самую критическую линию, лондонский исследователь Дэвид Чендлер отмечает, что концепция «продвижения демократии» за пределы ЕС реализуется сугубо технологически, не основываясь на четких политических интересах и в отсутствии полноценной политической субъектности Евросоюза. Основные проблемы для Брюсселя возникают, когда властные отношения в странах-соседях являются столь запутанными и асимметричными, что стандартизированные и механистичные проекты по внедрению рациональной модели «надлежащего» («хорошего») управления проваливаются, а политической воли вывести ситуацию из тупика не хватает. И хотя д-р Чандлер в обосновании этого тезиса ссылается в основном на примеры “полупротекторатов ЕС” в Косово и Боснии, Украина тоже может быть упомянута в этом же контексте. На важность политических по своей природе решений в случаях с «полупротекторатами» указывает и французский эксперт Жак Рупник, называя ключевую проблему, связывающую категории демократии и безопасности: «Или вы признаёте отдельных людей преступниками и террористами и, соответственно, отсылаете их в Гаагу, или вы признаёте их легитимность и не возражаете против того, чтобы они участвовали в выборах». Примерно о том же писал Славой Жижек, утверждая, что суть политической борьбы состоит не столько в противостоянии отдельных «игроков» на политической сцене, сколько в допуске на эту сцену.

По сути, обзор дискуссий среди европейских учёных первой величины, приведённый выше, возвращает нас к проблеме соотношения концептов политики и безопасности. Здесь будет уместно сослаться на авторитетное мнение Роба Уокера, который полагает, что все ключевые проблемы современных международных отношений упираются в регулятивную по своей природе категорию границы: «Мы находимся здесь, вы – там, они – ещё где-то. Мы можем впустить вас к себе, а они будут отосланы домой. Каждый должен знать своё место, не только в иерархиях статусов, классов и социальных порядков, но и в территориальном пространстве». Именно в силу этого любая «субъектность производит свой внешний мир…, который должен быть исключён для того, чтобы дать современному Я познать себя». Именно отсюда берёт начало неизбежная политизация дискурса безопасности, поскольку политическая логика – это та, которая настаивает на существовании границы, очерчивающей (определяющей, в строгом смысле слова) понятия «нормального», «законного», «допустимого», «приемлемого» и т.д. Политическая власть, таким образом, проявляется через способность давать оценки Другим (именовать их) и на этой основе авторизовать любые формы дискриминации либо эксклюзивности (включая бойкот, санкции, специальные операции, ограничения в правах отдельных групп и пр.). Именно в этом контексте актуализируется концептуальный персонаж «варваров», прописанный в работах М.Фуко: «варвары» - это «не-современники» (non-moderns), те, чьё право участвовать в международной политике (the international, выражаясь языком Б.Уокера) отрицается либо ставится под сомнение.

По сути, дебаты о безопасности – это, в более широком плане, дебаты о природе (пост-)современной политической власти. «Критические исследователи» ставят в вину либерально-идеалистической парадигме то, что постоянные ссылки на «универсализм» и «космополитизм» не оставляют места для политики как таковой. В противовес этому они отстаивают принципиальное значение «единичностей» («сингулярностей», «партикулярностей») в мировой политике, поскольку каждая из них неизбежно содержит отсылку к тому, что является «радикально Другим». «Способность увидеть мир состоящим из исключений» (‘a capacity to exceptionalise’) – это как раз то, к чему призывают нас «критические исследователи» безопасности, существенно расширяя методологические рамки, предложенные в своё время Карлом Шмиттом. Эти «исключения» не являются «естественными» - они конструируются, формируются и, надо полагать, трансформируются либо исчезают. И в то же время «критические исследователи» обращают внимание и на таящуюся здесь опасность: «Сконструируйте образ Другого как варвара, как того, кто должен быть цивилизован либо уничтожен, и считайте, что открылась дорога для распространения исключений, которые приведут к отмене многих современных устоев и к приходу абсолютной власти, будь то в форме империи или победы какого-то одного представления о том, что значит быть человеком».

***

Многое из сказанного вполне применимо и к России, и к Украине, особенно с учётом того, что для обеих стран вопросы самоопределения по отношению к Европе остаются открытыми. В двухсторонней «повестке дня» вопросы геокультурного характера (например, дебаты о придании русскому языку статуса государственного или о сносе и реконструкции исторических памятников) тесным образом оказываются связанными с проблемами «жёсткой безопасности» (а именно – с обсуждением перспектив базирования в Крыму Черноморского флота РФ). И Россия, и Запад (если под ним понимать как ЕС, так и НАТО) ждут от Украины большей определённости в её более чем противоречивой внешней политике, в силу чего предстоящие парламентские выборы в сентябре кажутся очень существенными. Россия, безусловно, оказывает огромное влияние на политическую жизнь Украины, но нельзя не увидеть и обратного процесса, а именно – воздействия Украины на Россию. С одной стороны, «оранжевая революция» вызвала у Кремля глубокий комплекс, основанный на смеси пораженческих настроений и желания не допустить аналогичных событий в России. С другой стороны, именно благодаря формированию в Киеве влиятельного проевропейского лобби Москва вынуждена была несколько разнообразить свой внешнеполитический арсенал с помощью таких концепций, например, как «вместе в Европу» (предполагающей, что никаких принципиальных противоречий между интеграцией в рамках СНГ и сближением с ЕС не существует). В этом же плане можно вспомнить идею «второй» (альтернативной Евросоюзу) Европы – правда, она оказалась совсем бесперспективной. Наконец, существует формула В.Путина, описывающая официальное отношение России к будущим взаимоотношениям Украины с двумя наиболее влиятельными западными организациями – «членство в ЕС – да, членство в НАТО – нет». Впрочем, создаётся ощущение, что и для России, и для Украины вопросы, касающиеся и НАТО, и ЕС, – это скорее дискурсивные способы обретения идентичностей, поскольку в реальной плоскости они пока не фигурируют. Значит, у наших двух стран есть время для упражнений в относительно безобидных с точки зрения безопасности, но важных в плане самоидентификации, «речевых актах».

Источник: Евразийский дом