Андрей Окара

По большинству видимых критериев Россия и Украина чрезвычайно близки и похожи друг на друга - вплоть до полной неразличимости. Надо разбираться в антропологии или иметь наметанный глаз, чтобы по внешности отличить этнического украинца от великороссиянина. Однако такая похожесть часто вводит в заблуждение и не дает понять конструктивных особенностей тех самых «генераторов исторического развития» каждой из стран, которыми задаются направление и скорость движения в пространстве и времени.

Кроме того, российско-украинское взаимопонимание осложняется из-за огромного количества стереотипов, мифов, фантомов, симулякров и взаимных исторических претензий: в украинской историософии сильны русофобские мотивы, в российской - украинофобские.

А еще значительно усложняет этот процесс точка наблюдения: глядя из России, можно сделать вывод лишь об имидже Украины, но крайне сложно понять закономерности ее развития. Московская точка зрения на происходящее там отличается от киевской, львовской или донецкой хотя бы в силу географического фактора. Да и некоторые московские «штатные украиноведы», формирующие представления об Украине в российском информационном пространстве и в информационных сетях, связанных с принятием стратегических государственных решений, заняты не постижением страны, а скорее, идео-пропагандой либо политтехнологическим бизнесом. В результате на основе ошибочного диагноза политические «доктора» «прописывают» неправильные «лекарства» - часто совершенно не от тех «болезней». Следует ли после этого удивляться, что российско-украинские отношения - одна из самых запущенных «болезней» внешней политики России?

Есть ли жизнь в условиях Хаоса?

Очередной политический кризис на Украине, связанный на сей раз с роспуском Верховной Рады в апреле 2007 года и досрочными парламентскими выборами, по мнению большинства российских наблюдателей, должен погрузить украинское общество в неопределенность, мрак и хаос.

Тем не менее ничего подобного не происходит. Более того, на местном уровне кое-где наблюдается даже некоторое оживление: пока политики заняты борьбой за власть, у них нет времени и сил вмешиваться в сугубо экономические и социальные процессы, которым это идет, как правило, на пользу. Похоже, при отсутствии серьезных внешних вызовов Украина-как-страна вполне может просуществовать без Украины-как-государства. Многие работающие на Украине крупные иностранные инвесторы привыкли и неплохо приспособились к тому, что в стране теперь постоянно «трясет», но это не приводит к развалу частного бизнеса и экономики в целом. И если бы не волюнтаристские факторы - вроде индексов привлекательности страны, выставляемых различными международными агентствами на основании анализа мнимых рисков и угроз, экономическая ситуация на Украине вполне могла бы считаться устойчивой.

С точки зрения сочетания социальной стабильности и нестабильности, парадигм Хаоса и Порядка Украина и Россия представляют собою достаточно интересные и во многом противоположные феномены.

В российской политической культуре социальный хаос рассматривается как самая большая политическая и экзистенциальная угроза государству и народу, как предвестие Смуты. Феномен Владимира Путина в начале его первого президентского срока заключался именно в том, что общество воспринимало его как титана - борца с Хаосом и Смутой ельцинской эпохи, вернувшего в Россию порядок и субъектность государственной власти.

В условиях российской политической культуры, политической действительности и традиционных для России внешних вызовов сохранение социальной стабильности возможно лишь при условии когнитивной определенности в политической сфере и наличии факторов, подтверждающих, что в стране торжествует Порядок. Символами такой определенности и порядка служат централизованное государство, властная вертикаль, фигура верховного правителя, чья власть, подразумевается, имеет сакральный источник, и т.д. Но вот на локальном, местном уровне проявления социальной неустойчивости не рассматриваются как экзистенциальная угроза, как посягание на основы существования. Источником Хаоса в российских условиях служат разнообразные антисистемные вызовы: в историческом прошлом это были самозванцы, выдававшие себя за монархов, казацкие движения, разбойники, старообрядцы и сектанты, нынче - параллельные властные структуры или центры влияния на политику государства, политическая оппозиция, организованная преступность, стихийные народные выступления, проблемные национальные окраины - «кавказский узел», «чеченский вопрос» и т.д. То есть для российской политической системы жизненно необходимы порядок в центре - на уровне центральных властных органов и управленческих структур, а также когнитивная определенность в общенациональном масштабе. При этом допустимо, чтобы на местном уровне проявлялись неупорядоченность, нестабильность и неэффективное управление.

Украинская же политическая культура и политическая действительность устроены наоборот: на общегосударственном уровне постоянно в той или иной форме идет «война всех против всех», отсутствуют четкие и общие для всей политической системы ценностные ориентиры, наличествует немало разновекторных приоритетов. Тогда как на локальном уровне бытие подчинено «самонастраиванию» и саморегуляции. Получается, что в центре системы - неорганизованность и нестабильность, но на локальном уровне - относительная стабильность, достигаемая путем самоорганизации. При этом монарх как носитель сакральной легитимности, который в украинских условиях находится на географическом удалении, за пределами системы (в Варшаве, Вене, Санкт-Петербурге или Москве), служит не столько символом нации и государственности, сколько гарантом некоего высшего, космического порядка вещей. К примеру, для запорожских казаков московский царь был не столько политическим защитником (весьма ненадежным, кстати), не столько государственным менеджером (казацкая старшина пыталась сохранить самоуправление и всячески противилась внедрению московских порядков и царских воевод), сколько «внешним епископом церкви», символом единства православной ойкумены, удерживающим мир от торжества антихриста. То есть фигурой не столько административного, сколько священного Порядка.

Если рассматривать Россию, Украину и Беларусь как единую политическую макросистему, можно заметить, что ее составные части по-разному реагируют на общие вызовы. Иногда они создают также вызовы друг для друга.

Украинский вызов России - это вызов органической неупорядоченной хаотической стихии по отношению к реальности монументальной и требующей значительной упорядоченности. Например, мирная Оранжевая революция была воспринята в России с экзистенциальным ужасом - как угроза собственному суверенитету, как предвестие того самого «русского бунта», который есть вызов, «бессмысленный и беспощадный», безопасности не только политического режима Владимира Путина, но и основам существования Российского государства.

Российский вызов Украине противоположен: в сознании многих даже пророссийски настроенных украинцев Россия воспринимается как «гиперпорядок», как экспансионистское «государство-монстр», как «каменный колосс», несущий угрозу украинскому саморегулирующемуся миру.

Здесь может показаться уместной концепция российской истории как постоянного диалога леса и степи, разработанная Георгием Вернадским и принятая в кругу евразийцев. Попытки объединения степи и леса (до X века); борьба между лесом и степью (X-XIII века); победа степи над лесом (середина XIII - середина XV века); победа леса над степью (середина XV - конец XVII века); объединение леса и степи (имперский период). Понятия «леса» и «степи», как уточнял сам Георгий Вернадский, употребляются не в почвенно-ботаническом значении, а в совокупности природного и историко-культурного значений¹. Фактически дихотомия «лес/степь» идентична дихотомии «российский Порядок/украинский Хаос» (хотя «степь» у евразийцев отождествлялась не с украинским (славянским) началом, а с началами печенежским, хазарским, половецким, тюркским).

Парадигмы Порядка и Хаоса зафиксировались также и в истории национальных культур: в контексте украинской культуры наиболее продуктивной и созвучной национальному образу мира считается эпоха Барокко - стиля вычурного и нерегулярного. «Золотой век» в русской культуре - это прежде всего эпоха Классицизма XVIII века.

Однако именно хаотическое и нестабильное социальное пространство - это среда для появления качественных изменений в любых системах и процессах². Поэтому Украина по сравнению с Россией имеет больше шансов для появления социально-политических инноваций при меньших рисках.

В контексте украинской политической культуры Хаос на протяжении обозримой истории не понимался исключительно в негативном свете: с ним пытались бороться (некоторые украинские гетманы, к примеру, вели борьбу с Запорожской Сечью), с ним могли мириться, но он всегда был важной составляющей украинской модели бытия.

С точки зрения украинской исторической мифологии казаки, гайдамаки, галицкие повстанцы-опришки, махновцы, всевозможные партизаны, которые объективно являлись носителями социальной неустойчивости, - фигуры прежде всего героические, достойные уважения и почитания. В контексте российской исторической мифологии фигуры Степана Разина, Кондратия Булавина, Емельяна Пугачева воспринимаются либо однозначно негативно, либо амбивалентно.

Украинский социально-политический опыт дает немало интересных примеров успешного приспособления к бытию в условиях хаоса и нестабильности.

Для национального политического сознания архетипическим персонажем стал Нестор Махно. Созданная им в годы Гражданской войны под черным флагом анархии анархо-синдикалистская трудовая федерация и 100-тысячная армия стали подтверждением динамической устойчивости украинского общества на локальном уровне и способности его к самоорганизации и саморегуляции. Образ Нестора Махно как «наследника запорожских казаков», как «украинского Че Гевары», как «самого гениального анархиста всех времен и народов» является одним из наиболее почитаемых и знаковых для украинской культуры. В России же к Махно как к историческому персонажу и мифологическому образу отношение более настороженное: он пользуется популярностью лишь в левых и анархо-синдикалистских кругах. Характерно, что на Украине анархистские и анархо-синдикалистские идеи были значительно популярнее, чем в России. Так, к примеру, в 1905-1907 годах на украинской территории Российской империи насчитывалось около 90 анархистских групп, тогда как на российской - около 35-40. При этом «южные» группы были многочисленнее «северных»³.

В нынешней украинской политике социальная нестабильность и «война всех против всех» создали ситуацию полиархии - конкуренции трех самодостаточных политических сил: Виктора Ющенко и «Нашей Украины», Виктора Януковича и Партии регионов, Юлии Тимошенко и блока ее имени. Никто из них не имеет монополии на власть и в обозримом будущем вряд ли может на нее рассчитывать. Поэтому эти политические силы вынуждены лавировать, блокироваться, интриговать друг против друга. Чаще всего двое из них объединяются против третьего, причем каждый раз создаются новые комбинации. Это вызывает протест и разочарование у населения, однако не имеет разрушительных последствий для государства и экономики. В России похожая ситуация полиархии наблюдалась в эпоху Ельцина, но тогда она привела к фатальным для государства последствиям. Путинская элита предпочла не экспериментировать подобным образом, что в целом соответствует установкам российской политической культуры.

Украинская политическая система обладает такими мощными механизмами саморегуляции, что в острые кризисные моменты может обходиться даже без правовых регуляторов. Оранжевая революция и все последовавшие за ней крупные политические события и кризисы на Украине проходили в условиях правового нигилизма, которые можно определить как «гибель права»⁴.

До Оранжевой революции считалось, что соотношение закона и права - проблематика сугубо научная, теоретическая, которой занимаются философия и общая теория права и которая не требуется даже профессиональным юристам в правоприменительной деятельности. Однако киевский Майдан и череда последующих событий - вплоть до роспуска президентом Верховной Рады - показали, что различение закона и права, соответствующее различению легальности и легитимности власти, может использоваться в качестве весьма эффективной политической технологии.

Два указа Виктора Ющенко в апреле 2007 года о роспуске Верховной Рады позволили «обкатать» эту технологию на практике и окончательно закрепить в политтехнологическом арсенале. В условиях, когда для участников политического процесса не действуют ни нормы позитивного права (Конституция, законы, подзаконные акты), ни нормы обычного права (правовые обычаи - так называемые понятия, принятые не только в воровском сообществе, но и в постсоветской политической и деловой среде), эффективными могут быть либо апелляции к «революционной целесообразности», либо к естественному праву и «духу закона». Первое в современных условиях неактуально, ибо отсылает к правовому нигилизму советской эпохи. Второе же может служить правовым обоснованием сомнительных в конституционном отношении политических решений. Хотя, конечно, естественное право имеет определенные критерии - тот же Виктор Ющенко обосновывал свои действия по роспуску парламента ссылками на обязанность президента быть гарантом Конституции и не допускать узурпации власти какой-либо одной ее ветвью.

С точки зрения ситуации «гибели права» примечательно высказывание одного журналиста об украинском президенте после роспуска тем Верховной Рады в апреле 2007 года: «Они («донецкие». - А.О.) думали, что Ющенко - это «лох», а он оказался «беспредельщиком»⁵.

Три Украины - три идентичности

Большинство российских политиков и политологов говорят о существовании двух Украин, разделенных именно по Днепру то ли цивилизационным кордоном, то ли непреодолимой мировоззренческой пропастью. Одна Украина - «близкая», «пророссийская», другая - «антироссийская» и «прозападная»: вот-вот страна должна развалиться пополам. Почти как у Киплинга: «О, Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с мест они не сойдут, пока не предстанет Небо с Землей на Страшный Господень суд».

Современная Украина, по мнению некоторых россиян, - это случайное, механическое, ничем не мотивированное объединение различных по своей истории и идентичности регионов, которое состоялось благодаря российским правителям - Ленину, Сталину, Хрущеву и Ельцину.

Украинские политики и политологи, напротив, говорят, что Украина по большинству показателей, скорее, едина и что раскол страны - это последствие российской информационно-политической экспансии, результат сознательной работы «околокремлевских» политтехнологов. И что Украина в ее нынешнем виде состоялась благодаря вековечной воле всех регионов, в которых проживали украинцы, воссоединиться в едином государстве.

Очевидно, что обе эти позиции - не констатация реальности и не политический анализ, а попытка рефлективного влияния на ситуацию посредством своих «политологических оценок».

На самом деле через Украину проходит не один цивилизационный кордон, а два. Первый разделяет восточноевропейскую (восточнохристианскую) цивилизацию и центральноевропейский лимитроф западноевропейской цивилизации. Граница эта нечетка, но проходит она вовсе не по Днепру, а приблизительно по Збручу, деля Украину на Западную и не-Западную.

Следует отметить, что геокультурная и цивилизационная границы в западной части Украины различаются. Геокультурная граница отделяет весь западноукраинский регион от остальной Украины: по одну сторону к западу от этой границы оказываются Львовская, Ивано-Франковская, Тернопольская, Волынская, Ровенская, Закарпатская, Черновицкая, отчасти Хмельницкая области. Цивилизационная же граница отделяет преимущественно грекокатолическую Галичину (Львовскую, Ивано-Франковскую и Тернопольскую области) от других западноукраинских областей - преимущественно православных. Следует отметить, что именно на Волыни сосредоточены самые многочисленные православные епархии Московского патриархата - Волынская, Владимир-Волынская, Ровенская. Здесь, пожалуй, самый высокий среди православных восточных славян уровень религиозности и наиболее интенсивная религиозная жизнь.

Второй цивилизационный кордон на Украине - это Крым, который является территорией сосуществования восточноевропейской (восточнохристианской) цивилизации и лимитрофа исламской цивилизации. Днепр как главный культурно-цивилизационный разлом между «двумя Украинами» - неудачная метафора.

Если Днепр рассматривать как геокультурную границу, то окажется, что на Левобережной Украине находится Полтавщина - родина украинской идеи, идентичности и литературного языка, откуда происходят не только Гоголь и Григорий Сковорода, но также Симон Петлюра и первый теоретик украинского национализма Николай Михновский. Левобережье - это и Сумская область, родина Виктора Ющенко, и Черниговская - родина Леонида Кучмы и Александра Довженко. На правом же берегу Днепра находятся Одесса и Николаев, чьи заслуги в создании украинской идентичности куда как скромнее.

Не является Днепр и языковой границей: в Центральной и Юго-Восточной Украине преобладание украинского или русского языков соотносится главным образом не с региональным делением, а с делением «село - город».

По Днепру в Центральной Украине действительно проходит интересная граница, но очевидна она лишь для тех немногих, которые разбираются в истории культуры: Левобережная Украина (Гетманщина) заключила союз с Московским царством в середине XVII века, Правобережная Украина была присоединена к Российской империи на полтора столетия позже - после раздела Речи Посполитой в конце XVIII века. Так вот, на Правобережной Украине кое-где и поныне встречаются памятники польской архитектуры - костелы, шляхетские усадьбы, старинные парки. Самым известным считается уникальный дендропарк «Софиевка» в городе Умани Черкасской области - его заложил в честь своей жены польский граф Станислав Потоцкий, перешедший после раздела Польши на службу к Екатерине II. Вообще в правобережных областях польское шляхетство заметно доминировало до 1831 года, но даже после подавления польских восстаний сохраняло свои позиции - вплоть до Октябрьской революции.

Ареал распространения Магдебургского права, значение которого украинские историки любят переоценивать, также не совпадает ни с границей по Днепру, ни с цивилизационным кордоном. Он совпадает с ареалом распространения регулярной польской государственности по состоянию на середину XVII века, местами - с границей между Центральной и Юго-Восточной Украиной.

В геокультурном отношении Украина делится не на два, а на три макрорегиона: Западную, Центральную и Юго-Восточную. Между этими «тремя Украинами» нет абсолютных границ, но каждая из них состоит из нескольких исторически сложившихся регионов, каждая порождает свою достаточно устойчивую версию «украинства», этнокультурную идентичность и «редакцию» национальной идеи. Во время Гражданской войны эти три идентичности оформились в трех украинских государственных образованиях: Западно-Украинской Народной республике, Украинской Народной республике и Донецко-Криворожской республике.

В условиях постсоветской независимой государственности Западная и Юго-Восточная Украина, Львов и Донецк достаточно четко и нахраписто декларируют свои интересы и предпочтения в политике, хотя обе эти части являются провинциями - неустойчивыми территориями, которые в неблагоприятных условиях могут отпасть и даже изменить свою идентичность.

«Серединной землей» является Центральная Украина - именно здесь зародились казачество, а в XIX веке и «казацкий миф» как интегрирующий фактор, именно отсюда, а не из Львова, распространялись украинская идентичность и литературный язык, в основе которого, кстати, - киевские и полтавские говоры. Абсолютное большинство «отцов» украинской культуры и идентичности происходят из Центральной и Юго-Восточной Украины, а вовсе не из Галичины, как это зачастую считается.

Кстати, в 2004 году Оранжевая революция победила исключительно благодаря тому, что на ее сторону встала Центральная Украина (включая Киев и Киевскую область), жители которой голосовали не столько за Ющенко, сколько против Януковича. На парламентских выборах 2006 года наиболее харизматичной фигурой для центральноукраинского избирателя стала Юлия Тимошенко, существенно потеснившая Александра Мороза и Владимира Литвина.

Сила и эффективность того или иного украинского политического режима определяется не в последнюю очередь его возможностями консолидировать, условно говоря, Львов, Полтаву и Донецк - то есть интегрировать все регионы на основе какой-либо универсальной идентичности и продвигать вперед процесс формирования украинской политической нации.

В начале 1990-х годов в качестве интегрирующей была предложена украинская идея, сформулированная при интеллектуальном участии американско-канадской диаспоры на основе галицкой идентичности и отрицания «колониального» советского опыта. Но эта попытка потерпела провал - западноукраинская идея не стала общеукраинской.

Ракетный инженер, «красный директор» и «шестидесятник» Леонид Кучма попытался интегрировать Украину не на основе ценностей, а на основе общности интересов различных региональных элит. Его попытка оказалась более удачной, но срок ее действия был ограничен пребыванием самого Кучмы в президентском кресле. Экономический утилитаризм не затмил собою острую потребность в идеальном.

Виктор Ющенко во время Оранжевой революции фактически предложил новую систему морально-этических и политических ценностей, которая в перспективе могла бы стать основой для формирования новой украинской идентичности, тем более что сама революция создавала предпосылки для кристаллизации украинской политической нации. Однако первые же месяцы пребывания самого Ющенко на посту президента Украины показали, что все украинские политические элиты руководствуются только интересами, причем интересами прагматичными, корыстными и эгоистичными, а к ценностям относятся как к инструментам манипуляции. В результате третья попытка по созданию украинской политической нации и новой украинской идеи также не привела к желаемым результатам.

В прежние времена в украинском культурном пространстве развивалось два основных национальных проекта: Украина-как-Малороссия (составная часть большого пространства с центром в Москве или Санкт-Петербурге) и Украина-как-анти-Россия (центральноевропейская страна - член «общеевропейской семьи», чья идентичность строится на контрасте с Россией и русской культурой). Оба этих проекта не были до конца успешными, да и не могли быть такими. В одном случае идентичность строилась как производная от российской, в другом - на отрицании российской. Однако полноценной и устойчивой может быть лишь идентичность, выстроенная на имманентных культурных и цивилизационных началах. Именно поэтому можно предположить, что общеукраинская идея и долгосрочная стратегия развития могут быть выстроены в будущем именно на основе центральноукраинской идентичности.

Политическая культура как фактор национального единства

Итак, цивилизационные и геокультурные кордоны внутри Украины - это факторы, угрожающие единству и неделимости страны. Но вот если говорить о политической культуре и стереотипах политического поведения, то Украина - достаточно целостный массив. В отличие от российской политической культуры, для которой стержневым является представление о суверенитете и величии страны, идея суверенитета и величия Украины не является абсолютной ни для дончан, ни для киевлян, ни даже для львовян. Для многих из них приемлем вариант стать частью ЕС, Российской Федерации либо какого-то еще объединения, но с сохранением внешних атрибутов независимости. Ее открытых противников можно найти разве в некоторых крымских и севастопольских маргинальных политических сообществах - даже организации, декларирующие необходимость восстановления СССР или создания союза России, Украины и Беларуси и при этом претендующие на общеукраинский статус, не готовы поступаться суверенитетом Украины.

В матрицу украинской политической культуры заложена также способность к несиловому решению политических вопросов на основе компромисса или консенсуса, что было ярко продемонстрировано во время Оранжевой революции и после - во время противостояния между сторонниками Ющенко, Януковича и Тимошенко. На Украине сегодня отсутствует характерный для большинства постсоветских государств феномен «монолитной элиты» - есть «консенсусная элита». Вместо распространенного в СНГ политического сценария «победитель получает все» в украинских условиях можно наблюдать сценарии «картельного соглашения» и «борьбы по правилам»⁶.

Разумеется, политическая культура и стереотипы политического поведения, скажем, жителей Донбасса, Кировоградской области и Львовщины отличаются, однако значительно меньше, чем их геокультурная идентичность или цивилизационные ориентации. И определяющим для политической культуры являются не язык бытового общения, не конфессиональная принадлежность и не отношение к России, США и НАТО, а уровень индустриализации региона, тип окружающей среды, региональная «историческая память».

Понятно, что социальное и политическое поведение жителя города-завода в Днепропетровской области или поселка-шахты на Донбассе отличается от поведения жителя полтавского села или галицкого местечка: ключевым признаком тут служит преобладание коллективистских либо индивидуалистических установок в структуре личности. Тем не менее ценностные ориентации, интерпретации социально-политической реальности, представления об идеальном устройстве государства и общества, отношение к государству и отдельным властным институтам, представления о должной роли собственного государства в международных отношениях, а также доминантные модели политического поведения позволяют говорить об Украине как достаточно однородном ареале распространения специфической украинской политической культуры. Если о ней говорить с позиций российского наблюдателя, то различие региональных вариантов политической культуры еще больше нивелируется. По сути, в отношении политической культуры между Донецком и Львовом намного больше общего, чем между Донецком и находящимся поблизости Ростовом-на-Дону.

В сравнении с украинской российская политическая культура более субъектна и эсхатологична - ее носители хотят видеть Россию не только одним из главных вершителей мировой политики, но и активным участником апокалиптических событий. В контексте российской политической культуры Российское государство обладает сотериологической функцией - оно мыслится как «последний бастион истинной веры», как «катехон», спасающий человечество от торжества зла. Поэтому в русском культурно-политическом сознании доминирует линейная модель времени, в украинском - преимущественно циклическая. Украинский эсхатологизм связан со средневековым пророчеством о Киеве как Втором Иерусалиме. Символизм этого образа менее очевиден, чем содержание концепции о Москве как Третьем Риме.

Лишь несубъектные политики с ментальностью «средних» или «маленьких украинцев»⁷ и жизненной установкой «хаты с краю» могли не только добровольно отдать в начале 1990-х украинский ядерный арсенал (третий в мире по суммарному потенциалу!), но еще и не испытывать по этому поводу никаких угрызений совести. Фигурально выражаясь, Украина привыкла ощущать себя «мячом» или «зрителем», но не геополитическим «игроком». В контексте украинской политической культуры актуален вопрос: с кем Украина? С Западом, с Россией, с кем-нибудь еще? Отсюда - постоянная смена союзников и геополитических приоритетов. В российской политической культуре вопрос формулируется иначе: кто вместе с Россией?

На Украине верховная власть не имеет сакральной легитимности. Украинский правитель (гетман или президент) - это один из представителей правящей элиты - «главный олигарх». Главный - значит не единственный. Отсюда проистекает феномен «многогетманья» (любимая украинская поговорка: «Где два украинца, там три гетмана»). При Викторе Ющенко и Викторе Януковиче «многовекторная» политика превратилась в «многовикторную».

В традициях же российской политической культуры верховный правитель (царь, император, генсек, президент) - это отдельный уровень в элитной пирамиде, который, как правило, находится в жестком противостоянии с элитой (с боярами и дворянством, при Сталине - со «старыми большевиками-ленинцами», при Путине - с олигархами).

При этом сами гетманы понимали ущербность и неустойчивость властной конструкции, не опирающейся на сакральную легитимацию, - они предпринимали неоднократные попытки стать суверенными властителями, сакрализовать собственную власть и окружить ее мистическим ореолом. Известен, в частности, монархический проект Богдана Хмельницкого, пытавшегося легализовать свои полномочия на более высоком статусном уровне и основать наследственную православную монархию, власть в которой передать своим сыновьям. Но череда неблагоприятных событий помешала осуществлению этого плана и привела к затяжному политическому хаосу - эпоха от Выговского до Мазепы (1658-1687) получила название «Руина Гетманщины». Однако в украинском политическом сознании боязнь новых Руин не вызывает такого экзистенциального ужаса, как боязнь новой Смуты - в российском. Недавние попытки президента Виктора Ющенко придать своей фигуре и власти сакральный ореол также потерпели неудачу - они были многократно высмеяны в украинских СМИ и стали, скорее, негативным имиджевым фактором.

Еще одно следствие десакрализации власти и политической сферы в целом: по сравнению с Россией на Украине ниже уровень патерналистских настроений и меньше надежд на государство. При том, что украинское государство менее субъектно в сравнении с российским, украинская политическая система значительно устойчивее российской - это становится особенно очевидным в нестабильных и критических ситуациях.

Российское «государство-корпорация» как главный вызов Украине

Двусторонние отношения России и Украины подвержены как минимум трем серьезным вызовам. Первый из них появился сравнительно недавно - это превращение России в «государство-корпорацию». Второй - это различие типологий взаимовосприятия и построения отношений: субординационной в российском случае и координационной - в украинском. Третий - это зависимость собственных национальных идентичностей друг от друга.

Итак, в последние годы Россия постепенно превращается в государство нового типа - в «государство-корпорацию», которое существенно отличается от традиционной для русской истории и российской политической культуры континентальной империи - «тяглового» государства с универсалистской миссией. Заявления высшего руководства последних лет о том, что перспектива развития России - это «энергетическая сверхдержава» и «либеральная империя», вытекают из концептуально нового понимания российской элитой места страны в мировом политическом раскладе и новой философии власти, основанной на дискретном (а не органическом) представлении о государстве. В такой системе ценностей на первое место выходят сугубо утилитарные факторы - условно говоря, «цифры вместо смыслов». В масштабе короткого времени подобная изоляционистская политика позволяет выстраивать с Украиной и другими странами СНГ экономически выгодные для российской стороны двусторонние отношения. Однако в среднесрочном и долгосрочном масштабах подобные отношения вряд ли можно назвать перспективными, ибо они превращают соседей России в жестких конкурентов и противников - с угрозой их превращения во врагов и образования вокруг российской границы «санитарного кордона» - пояса недружественных государств, предоставляющих свою территорию откровенным противникам России для реализации антироссийских стратегий. Скажем, если изначально проект ГУАМ рассматривался как геоэкономический и геополитический спецпроект США, то сейчас, в условиях ухудшения отношений с Москвой, в глазах постсоветских элит он постепенно обретает и некие моральные основания.

Колоссальным вызовом российско-украинским взаимоотношениям на протяжении последних как минимум 350 лет является и различная ориентация взаимовосприятия. Так, для российской политической культуры характерно субординационное, «вертикальное» восприятие Украины - восприятие сверху вниз. Для украинской политической культуры - координационное, «горизонтальное» восприятие России.

Многочисленные российско-украинские кризисы второй половины XVII - начала XVIII века объясняются в значительной степени конфликтом политических культур: украинская казацкая старшина рассматривала двусторонние отношения как «горизонтальные» и договорные, московские цари и бояре - как «вертикальные», основанные на обязательстве одностороннего подчинения Украины. Именно этим объясняется и конфликт Петра I с гетманом Иваном Мазепой: последний протестовал против ограничения политических прав Гетманщины и требовал от России исполнения ранее заключенных между гетманами и московскими царями политических договоренностей, в частности Коломацких статей⁸.

Семен Дивович, автор стихотворного «Разговора Великороссии с Малороссиею» (1762), так манифестирует права Украины:

Не тебе. Государю твоему

поддалась,

При которых ты с предков

своих и родилась.

Не думай, чтоб ты сама

была мой властитель,

Но государь твой и мой

общий повелитель⁹.

То есть в сознании казацкой старшины Украина и Великороссия - равные по своему положению и статусу субъекты, над которыми властвует единый православный монарх, чья власть имеет не человеческое, но трансцендентное, божественное происхождение. Малороссийское дворянство начала XIX века унаследовало примерно ту же концептуальную установку. Так, находящийся на государевой службе полтавский дворянин и основоположник новой украинской литературы Иван Котляревский выражает свое отношение к национально-политической реальности устами героини собственного водевиля «Москаль-чарiвник» (1819) Тетяны следующим образом: «Тепер чи москаль, чи наш - все одно: всi одного батька, царя бiлого дiти»¹⁰.

Современные украинские политики, политические эксперты, да и обычные обыватели свое скептическое отношение к России как к союзнику и партнеру чаще всего поясняют именно неадекватно высокомерным, иногда даже полупрезрительным отношением россиян к Украине и украинцам, которое, в свою очередь, основано именно на субординационной установке российской политической культуры. Неприятие украинской политической элитой (по крайней мере ее большей частью) СНГ, ЕЭП и ЕврАзЭС объясняется именно опасением, что в этих структурах командовать всем будут Россия и российские бюрократы, а Украина в очередной раз окажется в подчиненном положении.

Еще один важный вызов российско-украинским отношениям - это взаимная зависимость их национальных идентичностей и историософских доктрин друг от друга. И если украинская зависимость от российских факторов общепонятна, то обратное требует пояснения.

Украина моделировалась и как Малороссия - «продолжение России», и как «альтернативная Россия», и как «анти-Россия»: не случайно второй президент Украины Леонид Кучма назвал свою концептуальную книгу «Украина - не Россия» (2003). Даже украинский литературный язык в Восточной Украине во второй половине XIX века формировался по контрасту с русским языком: при наличии у того или иного слова нескольких вариантов преимущество отдавалось похожему на польское, а не на русское или церковнославянское. (В это же время на Западной Украине, пребывавшей в составе Австро-Венгерской империи, работал похожий механизм, но наоборот - там было два варианта формирования нового литературного языка: на народно-разговорной галицкой основе и так называемое язычие, из которого исключались слова с польскими и латинскими корнями, - оно обогащалось за счет русских и церковнославянских слов.)

Исторически идентичность России как государства в наибольшей степени зависела именно от Украины, а не от Прибалтики, Беларуси, Кавказа, Средней Азии или Сибири. Древнерусские княжества превратились в мощную державу, способную к принятию христианства, после объединения Новгорода и Киева. Московское царство превратилось в государство с «вселенскими» амбициями после церковной реформы патриарха Никона и проведенной киевскими церковными интеллектуалами «книжной справы». Можно по-разному оценивать последующий церковный раскол и маргинализацию великорусской средневековой культуры, однако в середине XVII века это была, по-видимому, одна из самых мягких форм возможной социальной модернизации.

После присоединения Левобережной Украины Московское царство превратилось в Российскую империю именно в результате достижения им «критической массы» - при самом непосредственном участии украинских государственных деятелей, бюрократов и идеологов вроде Феофана Прокоповича. Непосредственным «информационным поводом» к такому превращению послужила битва под Полтавой (1709), положившая конец шведскому могуществу и открывшая перед государством Петра I широчайшие геополитические перспективы.

СССР состоялся как мировая сверхдержава именно на основе альянса России и Украины. Свое существование СССР прекратил после того, как УССР заявила о независимости и выходе из Союза, а РСФСР на фоне конфликта Горбачева и Ельцина в критический момент «сбросила» имперскую миссию и осознала себя как национальное государство без глобальных амбиций.

Самое удивительное, что идентичность России на данном этапе развития также критически зависит именно от Украины. СНГ не является эффективной работающей структурой именно из-за украинской позиции. Лояльные России Беларусь, Казахстан и Армения не образуют вместе с ней критической массы, позволяющей постсоветским объединениям с их участием (вроде ЕврАзЭС, ОДКБ, Союза России и Беларуси или ЕЭП) перейти в новое качественное состояние и стать влиятельными.

Тот факт, что Украина больше не является частью единого государства, вызывает у большинства носителей российской политической культуры экзистенциальный ужас. Отсюда и распространенная на уровне обывательского сознания претензия к Украине: «Зачем вы от нас отделились?» Примечательно, что к балтийским странам, Грузии, Азербайджану, Армении, Молдавии, Казахстану, среднеазиатским странам и даже Беларуси так жестко претензия «Зачем вы от нас отделились?» не формулируется.

Отдельный индикатор, показывающий, что российское политическое сознание в той или иной степени определяет себя через украинский фактор, - восприятие в России украинской Оранжевой революции как вселенской катастрофы, характерное особенно для российского политического класса.

Преемственность Московского царства от Киевской державы Владимира и Ярослава является одной из фундаментальных ценностей российской историософии. В этом отношении основатели евразийства и украинские историки школы Михаила Грушевского, отрицавшие такую преемственность, рассматриваются как идеологические враги, посягнувшие на самое святое. Примечательно, что данная идеологема была заметно усилена во времена Алексея Михайловича украинскими же идеологами, авторами «Синопсиса» (1674) - краткого курса отечественной истории, по которому учились в Российском государстве в течение двух веков.

Тезис Збигнева Бжезинского о том, что без Украины Россия перестает быть евразийской империей¹¹, остается актуальным, однако в России его воспринимают, как правило, не вполне адекватно: Украина рассматривается исключительно как пассивный ресурс (человеческий, географический, транзитный, промышленный), но не как партнер.

Историческое будущее России в очень большой степени зависит прежде всего от отношений с Украиной - от того, произойдет ли «вычитание» потенциалов (если Украина окажется во враждебном по отношению к России политическом союзе), произойдет ли простое «сложение» потенциалов (если Украина превратится в колонию российского капитала). Наиболее перспективным представляется такой тип отношений, который позволит «приумножить» потенциалы обеих стран и найти некий новый сложный формат синергетического взаимодействия по стратегическим вопросам. Именно эта проблематика, по всей видимости, и должна стать основным предметом российско-украинских отношений в ближайшем будущем. (Заметим, что различные украинские и российские ресурсы и потенциалы соотносятся примерно от 1:2 до 1:4. Например, численность населения на настоящий момент соотносится как 1:3.)

Без Украины Россия теряет не только территорию и потенциал, но и идентичность империи, превращаясь в «остров Россию» с изоляционистским и этнонационалистическим государственным мировоззрением. Разумеется, новейшие наднациональные российско-украинские проекты не предполагают создания общего государства путем слияния или поглощения - подобные идеи остались в прошлом.

«Евроинтеграция»: украинская элита в поисках «земного рая»

Проблематика «евроинтеграции», под которой понимается курс на вступление Украины в ЕС и НАТО, является одной из наиболее актуальных в российско-украинских отношениях.

Стереотипом российского информационного пространства является убеждение, что Восток Украины - против вступления в НАТО, тогда как Запад - за. Но даже в наиболее прозападных Львовской, Тернопольской и Ивано-Франковской областях лишь около половины населения хотят в НАТО. Тем не менее низкая популярность на Украине идеи о вступлении страны в Североатлантический альянс (убежденных сторонников, согласно разным соцопросам, - около 20%) не должна создавать иллюзий у российских наблюдателей. Принципиальным моментом является не электоральная непопулярность НАТО, а отношение к этому вопросу лидеров общественного мнения - политиков, бизнесменов, журналистов, политэкспертов, творческой интеллигенции, звезд шоу-бизнеса и т.д. А вот среди них сторонников вступления Украины в НАТО в целом больше половины; вопрос же о вступлении в ЕС не дискутируется вовсе - по нему в элитной среде практически полный консенсус (в целом по стране сторонников вступления - чуть более 50%).

Красноречив тот факт, что на парламентских выборах 2006 года лишь две политические силы включили в свои программы пункт о жесткой необходимости интеграции Украины в НАТО - блок «Пора - ПРП» и блок Костенко-Плюща, основу которого составляла Украинская народная партия: даже проющенковская «Наша Украина» старалась не муссировать этот вопрос, чтобы не отталкивать свой электорат в центральных и юго-восточных областях. «Ядерный» электорат «Поры - ПРП» - «прогрессивное» студенчество, УНП - патриотически ориентированная интеллигенция. Получается, что идея вступления в НАТО имеет наивысшую популярность именно в той части общества, которая гипотетически является носителем инновационных социальных изменений. В навязываемой этим группам системе ценностей предполагается, что «современный», «модернизированный», «европеизированный», «несовковый» украинец не может иметь двух мнений по поводу НАТО.

В последнее время на Украине развернулась также и массовая пропагандистская кампания за вступление в НАТО, названная «информированием населения» о «настоящих целях и задачах» Североатлантического альянса. Во всех областях Украины открыты информационные центры НАТО (по оценкам украинских политологов, месячный бюджет каждого из таких центров достигает 20 тысяч долларов), регулярно проводятся экспертные круглые столы, акции для молодежи, к этой просветительско-пропагандистской работе подключен также целый пул негосударственных организаций - фондов, институтов, исследовательских центров и т.д. Президент Ющенко 27 декабря 2006 года издал указ «О неотложных мерах по дальнейшему развитию отношений Украины и Организации Североатлантического договора (НАТО)», согласно которому в школах и вузах Украины будут изучать деятельность ЕС, НАТО и украинский опыт сотрудничества с этими организациями.

Стратегическим просчетом России в начале 2000-х годов было то, что российское политическое руководство пыталось изолировать Украину от альянса, но при этом само активно развивало отношения по линии «Россия-НАТО» в формате «19+1». Понятно, что в российском случае речь идет лишь о сотрудничестве с НАТО, тогда как в украинском - о вступлении в организацию. Тем не менее это дает повод украинским политикам уличать российских политиков в двойных стандартах. Следует признать, что если бы российские чиновники, ответственные за внешнеполитическое и международное военное сотрудничество, мыслили стратегически, они бы всеми силами старались втянуть Украину в сотрудничество с НАТО на стороне России, то есть в формате, условно говоря, «19+2», - в 2001 году это было еще возможно.

Но теперь НАТО использует Украину против России. Положение об интеграции в альянс закреплено в национальном законодательстве - в законе Украины «Об основах национальной безопасности» (2003). В США недавно принят «Акт 2007 года о консолидации свободы в НАТО», предполагающий выделение материальной, политической и организационной помощи Украине, Грузии, Македонии и другим странам для вступления в организацию.

Очевидно, что Украина с ее постсоветской недееспособной армией, крупными заводами военно-промышленного комплекса и советскими военно-техническими стандартами - это обуза для НАТО. Альянсу от Украины нужен ее человеческий потенциал («пушечное мясо» для использования в горячих точках), территория и транзитный потенциал. И вопрос о приеме либо неприеме страны в НАТО будет решаться не в Киеве, не в Москве, не в Брюсселе и не на общеукраинском референдуме - он будет решаться в Вашингтоне.

Североатлантический альянс ведет на Украине грамотную, технологичную, последовательную и достаточно эффективную политику по формированию общественного мнения. Такая политика основана прежде всего на технологиях soft power и направлена на укрепление статуса США как единственной мировой сверхдержавы.

Россия не только в мировом масштабе, но даже в масштабе украинского информационного и политического пространств не может предложить ничего, кроме декларативных заявлений и отдельных пиар-акций. Неэффективная и «тяжелая» российская политика в странах СНГ снижает привлекательность России как военно-политического партнера и усиливает пронатовские настроения в среде украинской элиты и электората.

На Украине, надо сказать, внимательно следят за российской политикой по отношению к Беларуси, Грузии, Молдавии, Эстонии и близко к сердцу воспринимают все реальные и мнимые обиды со стороны России.

Языковой вопрос: раскол или консолидация?

Второй по значимости после НАТО вопрос в отношениях России и Украины с российской точки зрения - это вопрос языковой. Сложно припомнить российского политтехнолога, который, получив заказ на Украине по раскрутке какой-либо партии, блока или политика, не предложил бы сделать этот вопрос одним из ведущих в избирательной кампании.

Однако проблема русского и украинского языков на самой Украине воспринимается несколько иначе, чем принято считать в России. Разнообразные соцопросы показывают, что для жителей Украины языковой вопрос не является приоритетным - он попадает во вторую десятку в иерархии насущных проблем (исключение составляют жители Крыма - для них он стоит на 4-5-м местах). Языковое сознание жителей Украины основано на феномене двуязычия - явления, неизвестного большинству россиян, чье сознание моноязычно. (Исторически в различных регионах Украины помимо русско-украинского двуязычия существовало также украинско-польское, украинско-венгерское, украинско-румынское двуязычия и украинско-польско-немецкое трехъязычие.)

В этом смысле всех жителей современной Украины языковая проблема не столько разделяет, сколько объединяет. Но объединяют их не русский и не украинский языки, а именно русско-украинское двуязычие, близкое к «диглоссии», то есть ситуация, в которой оба языка могут считаться родными: когда они понятны всему населению, не воспринимаются как иностранные, не требуют перевода и функционируют в рамках единой речевой системы.

Разница в том, что для большей части жителей Западной Украины русский является «вторым родным», большей части Юго-Восточной Украины «вторым родным» является украинский. В речевых практиках населения Центральной Украины языковой баланс относительно равновесен, что порождает «суржик» - просторечие из смеси обоих языков.

В принципе внутри украинского общества существует согласие по поводу того, что оба языка имеют право на существование. Относительно конфликтной является проблема их реального соотношения, применения и функционирования в тех или иных сферах.

Вопрос о статусе русского языка как второго государственного на Украине едва ли может быть решен в обозримом будущем: в украинском политическом сообществе в целом есть определенный консенсус по языковому вопросу. В среде политической элиты существует какой-то экзистенциальный страх, что тема языка непостижимым образом связана с темой государства и нации: если украинский язык утратит свой статус как единственного государственного, Украина перестанет существовать как независимое государство, украинский народ ассимилируется среди соседей, а украинская элита превратится в областное начальство. Подобный логоцентризм сознания вполне характерен для православной средневековой культуры, в которой слово как таковое неразрывно связано с сакральными энергиями и тайными смыслами

Донецкие и крымские политики постоянно используют языковой вопрос как аргумент в споре со своими оппонентами, а также в качестве «безотказного» предвыборного обещания. Тем не менее, похоже, для них самих этот вопрос не является актуальным - просто они понимают его символическую ценность и политическую «котировку» в России. На Украине в годы независимости украинский литературный язык не утвердился в сфере бизнеса, слабо утвердился в сфере массовой культуры, художественной литературы и прессы, значительно лучше - в сфере политики, государственного управления и юриспруденции.

Российские политики, политологи и политтехнологи, выступающие за второй государственный язык на Украине, часто переносят на украинскую ситуацию опыт русского языка в странах Балтии, где он подвергается вполне ощутимой дискриминации, и опыт Беларуси, где напротив - белорусский язык стоит на грани полного исчезновения.

Языковая ситуация на Украине принципиально иная, хотя бы потому, что русский и украинский - языки родственные, исторически развивавшиеся в очень сложном взаимодействии, да и родиной русского литературного языка вполне может считаться именно Западная Украина. Как известно, русский литературный язык в современном виде появился в результате сложного исторического синтеза, главными компонентами в котором были церковнославянский язык, язык московских приказов, «проста мова» (украинско-белорусский средневековый книжный язык) и средневеликорусские народные говоры¹². «Грамматика» (1619) западноукраинского ученого Мелетия Смотрицкого сформировала грамматическую систему русского литературного языка последующих эпох. В качестве основы гражданского кириллического шрифта, введенного во всеобщее употребление Петром I в 1708 году, была взята скоропись, использовавшаяся Львовским Успенским братством¹³.

Однако в тонкостях реальной языковой проблематики Украины в России мало кто разбирается, а борьба за права русского языка и русскоязычных является достаточно прибыльным (и в политическом, и в финансовом отношениях) занятием. Поэтому в обозримом будущем эта тема, вероятно, останется одним из российских лейтмотивов в двусторонних отношениях.

В украинском политическом сообществе давление российских коллег по поводу статуса русского языка на Украине и протесты относительно политики украинизации воспринимаются негативно и крайне болезненно - многие украинские политики считают, что это шантаж и вмешательство во внутренние дела суверенного государства. Получается, что в большинстве ситуаций языковой вопрос выступает в качестве технологии обострения российско-украинских отношений.

Между тем, если говорить о реальном развитии русского языка и русской культуры на Украине как о практической задаче, а не о политической технологии - давлении «языковыми» средствами, вопрос должен быть переведен из идеологического измерения в практическо-утилитарное. Вполне эффективной тут может оказаться стратегия «малых дел» и проектная методология. При этом имеет смысл тратить российские средства и силы не на политико-идеологические фантомы, а на реальные проблемы. Среди таковых можно назвать: изучение русского языка во всех без исключения школах Украины в достаточном объеме, изучение в школе русской литературы на русском языке и в рамках отдельного курса или подкурса (сейчас ее изучают в курсе мировой литературы), повышение уровня грамотности русского языка у молодого поколения украинцев, повышение уровня культуры языка всех без исключения украинских русскоязычных СМИ, доступ жителей Украины к современной «высокой» русской культуре и литературе и т.п.

То есть в вопросе защиты, развития и повышения культуры русского языка на Украине актуально не политическое давление на украинскую власть, а другое: сугубо экономические методы - финансирование и реализация конкретных проектов.

Соборность vs. Федерализация

Среди претензий и «пожеланий», выказываемых российским политическим сообществом в отношении Украины, помимо проблемы русского языка и интеграции в НАТО есть также пункт о необходимости федерализации страны. В самой Украине эта идея имеет хождение как на Юго-Востоке, так и на Западе - одним из первых ее апологетов был ныне покойный Вячеслав Чорновил. Группа львовских историков и культурологов, объединенных вокруг альманаха «?», в течение последнего десятилетия развивает идею галицкого сепаратизма: независимая Галичина, по их мнению, может стать компактным, эффективным, моноэтничным и монокультурным государством, которое имеет шансы очень быстро стать членом ЕС и НАТО. Фундамент экономики такого государства должны составить доходы от международного туризма и экспорта российского газа в Европу - основные газохранилища находятся, как известно, именно в Карпатах.

Идее федерализации Украины нередко противопоставляется идея соборности: если федерация - это форма государственного устройства для страны, в которой регионы представляют собой случайную смесь разнородных и чуждых друг другу регионов, то соборность - объединение культурно, географически и исторически разнообразных украинских регионов, между которыми наличествуют органическое единство и общеукраинский «знаменатель». Административная реформа, неудачное внедрение которой началось в 2005 году, не предполагала федерализации, но предусматривала создание на Украине укрупненных еврорегионов.

Наименее популярна идея о федерализации Украины именно в центральноукраинских областях - это еще раз доказывает, что страна «собрана» именно вокруг них. Большинство политиков-»федералистов» из Львова, Донбасса или Крыма, выйдя на общеукраинский уровень реальной власти и влившись в киевскую элиту, отказывалось от идеи федерализации.

Существует немало мнимых и неадекватных толкований этой идеи.

Во-первых, федерализация автоматически не влияет на режим функционирования языков и не гарантирует юридического оформления украинско-русского двуязычия. Во-вторых, возможно, федерализация позволит изменить систему распределения налоговых поступлений в пользу региона, но жестких гарантий тут тоже не существует, что доказал неудачный опыт Автономной республики Крым. В-третьих, федерализация усложняет правовую систему, ибо предполагает наличие как федерального, так и регионального законодательства. В-четвертых, учитывая особенности национальных управленческих традиций, Украина как федеративное государство будет регулярно переживать управленческий коллапс - уровень управляемости в украинских условиях и без того крайне низкий. В-пятых, аргументы в пользу того, что федерализация будет способствовать «сохранению и развитию» региональной культурной самобытности¹⁴, преувеличены, а вот предположения, что она будет мешать утверждению общеукраинской идентичности, а стало быть, и формированию украинской политической нации, для некоторых регионов вполне обоснованны. Избрание глав украинских регионов на выборах, а не назначение их президентом может иметь определенные позитивные моменты (главными лоббистами здесь выступают российские политтехнологи, оставшиеся без губернаторских выборов в России), но для этого не надо превращать страну в федерацию.

Некоторые российские политологи считают, что федерализация Украины находится в русле национальных интересов России¹⁵. Но тогда следует признать, что в национальных интересах России - ослабление Украины и превращение ее в плохо управляемую стагнирующую «серую зону». Кстати, в украинских политических кругах существует стойкое убеждение, что российские политики и политологи заинтересованы в федерализации Украины именно для ее ослабления, а то и расчленения - отсюда и соответствующее отношение к российским «федерализаторам». На российский призыв «федерализировать Украину» некоторые украинские политологи замечают, что это сугубо внутриукраинский вопрос, и не без иронии отвечают симметричным призывом - «конфедерализировать Россию».

Помимо вышеуказанных существует также еще огромная по своей значимости и сложности конфессиональная проблематика, а также два локальных вопроса - сепаратистские настроения в Крыму и Севастополе и локальный «русинский» вопрос в Закарпатье. При их помощи представители российских политических кругов, а иногда и неправительственные организации пытаются воздействовать на своих украинских коллег. Однако в большинстве случаев эти усилия малоэффективны, а кое-когда приводят к обратным результатам - например, дают повод обвинять российских представителей в сепаратистской деятельности и использовании технологий «управляемого хаоса». Тема этнических великороссиян, живущих на Украине, так и не выделилась в отдельную серьезную проблематику, за исключением, возможно, Львова. Все усилия сформировать на Украине этническую великорусскую политическую силу потерпели неудачу. В большинстве регионов Украины проблематика этнического происхождения - украинского, великорусского либо какого-нибудь еще - остается, как правило, на уровне индивидуального самосознания человека. На уровне социального самосознания намного более значима региональная, геокультурная, цивилизационная, конфессиональная идентичности и геополитические предпочтения.

Украинские угрозы и российские интересы

С XIV века и вплоть до Люблинской унии (1569) на границах Московии существовало Великое княжество Литовское, в состав которого входили территории современных Литвы, Беларуси и значительной части Украины - по некоторым показателям «литовская» идентичность оставалась актуальной вплоть до первой трети XIX века, на уровне «геополитической памяти» она существует по сей день. Литовское княжество было мощным модернизированным государством без жесткой «властной вертикали», игравшим важную роль в Восточной и Центральной Европе. По составу населения оно было преимущественно восточнославянским и православным. Между двумя великими княжествами - Литовским и Московским - существовала жесткая конкуренция, велись перманентные войны. Историкам культуры хорошо известно то громадное влияние, которое оказала Литовская Русь на Русь Московскую. Существовало и обратное влияние, менее сильное. Но когда Византийская империя клонилась к своему закату и константинопольские патриархи выбирали путь «отступления» Второго Рима, стал актуальным вопрос о том, кто сможет стать оплотом православия, Третьим Римом: Москва или Вильно? Выбор пал на Москву именно потому, что в Московской Руси отсутствовали «латинский» фактор и западноевропейский цивилизационный «соблазн»¹⁶.

Но после возвышения Москвы фактор Литовского княжества никуда не делся: оно остается частью Великого Лимитрофа - межцивилизационного пояса, отделяющего Россию от незамерзающих морей¹⁷. Раздел Речи Посполитой в конце XVIII века, раздел Польши гитлеровской Германией и СССР в 1939 году и отчасти даже послевоенный раздел Европы между социалистическим и капиталистическим лагерями были продиктованы именно стремлением государств - субъектов геополитики избавиться от неустойчивых поясов вокруг себя.

Распад СССР создал условия для новой консолидации бывшего Великого княжества Литовского, которое, в свою очередь, является основой для создания Балто-Черноморского пояса, а при благоприятных условиях - для продления последнего в сторону Центральной Азии и Китая и выстраивания Балто-Черноморско-Каспийского пояса.

Тот факт, что в глазах и обществ, и политических элит стран СНГ Россия в ее нынешнем виде и состоянии лишается притягательности, лишается той самой soft power («гибкой власти»), - это очень серьезный вызов Российскому государству и политическому режиму. Теперь уже сама Россия превратилась в зону стратегических интересов ведущих мировых держав, которые заинтересованы в ее изоляции, создании «серой зоны» по периметру и геополитическом «удушении».

Политика «прагматизации» отношений России со странами СНГ постепенно разрушает ареал общих для всего постсоветского пространства геополитических и культурных смыслов - смыслы заменяются «цифрами». Гуманитарные и политические тренды, которые Россия предлагает в последние годы Украине, лишены новизны и креативности, а кроме того, построены на отрицании. По большому счету в сознании украинского общества ЕС и НАТО конкурирует с пустотой, с геополитическим и смысловым вакуумом. Русский язык как второй государственный, федерализация, интеграция в рамках ЕЭП, уступки по газовому вопросу - все это украинская элита слышала много десятков раз. Общим местом в украинском политическом дискурсе стало убеждение, что нынешняя Россия полностью исчерпала свой потенциал и что ее «последнее оружие» - это газовая «труба».

Более того, нынешнее украинское информационное пространство мало зависит от российского: в нем доминируют западные оценки и интерпретации актуальных событий российской действительности. Путин - как «убийца Литвиненко и Политковской» (в киевском изложении акцент делается еще и на украинском происхождении убитых). Россия - как «рабская страна, где разгоняют демонстрации, подавляют свободу слова, избивают несогласных, манипулируют общественным мнением» и т.д.

Еще одним важным антироссийским мотивом в информационных пространствах стран СНГ является «китайский вопрос». Логика раскрутки этой темы примерно такова: о каком моральном и политическом господстве может говорить страна, которая не способна удерживать и осваивать свою территорию своими силами и которая может распасться под давлением китайцев, которых в некоторых районах Дальнего Востока и Сибири уже больше, чем самих россиян?

На украинском направлении российской политики тактика подменяет собою стратегию, а теория «малых дел» - реализацию «больших проектов». А беспроектная страна не может представлять интерес для соседей. Россия теряет статус регионального лидера в СНГ - рассматривать ее как серьезного партнера, от которого через несколько лет будет что-то зависеть помимо нефти и газа, на Украине стало даже немодно.

Позитивная программа развития образа России на Украине и в других странах СНГ должна строиться на приоритетах «гибкой власти» и исходить из уважительного и почтительного отношения к самим странам, народам и национальным культурам. Главный российский «месседж» должен строиться не на национальном эгоизме, а на поиске общих целей, общих интересов и «общей судьбы». Эффективным может быть только новый наднациональный проект, основанный на универсальной идентичности. Старые технологии «прямого действия», основанные на давлении и шантаже, становятся не просто неэффективными - убийственными.

Логика российско-украинских отношений, как было сказано выше, имеет три варианта развития: «вычитание», «сложение» и «приумножение» потенциалов. Логика дальнейшего развития самой России имеет, судя по всему, также три варианта: национальное государство, «государство-корпорация» и государство с наднациональными амбициями - интегратор большого евразийского пространства.

Поэтому ключевой вопрос о будущем России, Украины и всего СНГ заключается в том, как выбрать оптимальную комбинацию этих логик? И как простое сложение превратить в геополитическое приумножение сущностей?..

Источник: «Политический класс», № 29