Реплика на фильм «Убить русского в себе»

Продолжение. Начало здесь

«Мусимо викохати в собі душу, яка б могла

успішно протиставитися душі Івана IV, яка

переживає в Росії свою безнастанну реінкарнацію»

Дмитрий Донцов

Часть вторая: О чем спор?

Будущая Украина – не Польша, и не Россия, рождалась между двумя набиравшими мощь  империями: Московией, созревшей в недрах Золотой Орды, и польско-литовской Речью Посполитой,  дворянской республикой, в которой Сейм избирал короля – пожизненного, но не наследственного. Население Речи Посполитой, одного из крупнейших государств Европы было довольно пестрым: 40% поляков, 20 % русинов (украинцев), 15 % литвин, предков белорусов и литовцев, 10 % немцев, 5 % евреев,  4% жемайтов, 3% латышей… Впрочем, в то время эта пестрота не имела большого значения - на первом плане находились вопросы веры, а население Речи Посполитой составляли, в основном, католики.

Предки нынешних украинцев, в силу своего православия, смотрелись в Речи Посполитой несколько инородным телом. Немалый размер этого тела - в 20% населения, помноженный на соседство с православной Московией, не позволял просто так пустить ситуацию на самотек. Власти обеспокоились, поискали выход – и нашли: в 1596 году на церковном соборе была принята Брестская уния. Прибегая к унии, Варшава, несомненно, рассчитывала на соединение двух христианских исповеданий и последующее  политическое объединение двух славянских народов, то есть, исходила из побуждений вполне достойных. Но надежды не оправдались - вместо объединения уния вызвала раскол среди православного населения, часть которого выступила против униатов и поддержавших их светских властей.

Исправить допущенную ошибку оказалось уже невозможно. Брестская уния вызвала небывалые смуты, длившиеся на протяжении более чем двух веков. Нажим со стороны Варшавы и ответная борьба части украинцев за сохранение православия стали причиной страшных по обоюдной жестокости казацких войн. Возникло и окрепло стихийное влечение православного населения к единоверной Москве. Заступничество московских царей, а затем петербургских императоров и императриц за угнетаемое православное население Речи Посполитой то и дело давало повод к войне. Все это в конечном итоге привело к уходу Малороссии к Московии в 1654 году, к новому объединению Киевской и Московской митрополий, и, наконец, к упразднению Речи Посполитой по результатам трех ее разделов.

Но украинцам было неуютно и под российским скипетром. Сказались века раздельного существования в совсем разных мирах: с одной стороны - относительная вольница в составе Речи Посполитой, плюс опыт многолетнего сопротивления ее властям, с другой – всеобщее бесправие и личная незащищенность, всеобщая - от князя до последнего холопа - зависимость от произвола вышестоящих, характерная для Орды и наследовавшей ей Московии. Говоря современным языком, Орда и Московия, обладали государственным устройством в азиатском - и в нынешнем российском духе. А Речь Посполитая несла в себе ростки европейских демократических институтов.  Такое несовпадение ценностей не могло не вызвать нешуточных конфликтов.

Украинское вольнодумство ужасно раздражало российских самодержцев. Однако и придавить его сразу, так, чтобы решить проблему навсегда, тоже не получалось. Во-первых, можно было нарваться на сопротивление, причем бунтовщики нередко получали помощь извне – из Стамбула и Варшавы. Во-вторых, для колонизации Новороссии покорное и безынициативное холопство совершенно не подходило. И Москва, скрепя сердце, до некоторой степени мирилась с  украинским вольным духом. К примеру, существовала условная черта, из-за которой уже не возвращались назад беглые крепостные. Об этом – как и о том, что черта эта мало-помалу отодвигалась все дальше, гоня беглых на обживание новых земель, напоминает днестровское село Незавертайловка,  основанное некогда за этой чертой.

Иными словами, и население Московии, переименованной по указу Петра Первого в Россию, и  население будущей Украины, столетиями подверглось серьезному отбору – притом, совершенно разному. Вольные, инициативные, самостоятельные выдавливались в Украину (отчасти и в Сибирь, но там ситуация была немного иной, и мы не будем уходить в сторону). Зато «служивые», желавшие встать под твердую хозяйскую руку, хорошо приживались в России.

Окончательное закрепление Новороссии в составе России и исчезновение с политической карты Речи Посполитой в 1795-97 годах существенно изменило украинскую политику Петербурга. При Екатерине Второй игра в украинские вольности стала уже ненужной.

…

«Madame, при вас на диво

Порядок расцветет, —

Писали ей учтиво

Вольтер и Дидерот, —

Лишь надобно народу,

Которому вы мать,

Скорее дать свободу,

Скорей свободу дать».

«Messieurs, — им возразила

Она, — vous me comblez», —

И тотчас прикрепила

Украинцев к земле.

…

Тут Алексей Толстой не вполне справедлив к Екатерине. Введение общероссийского крепостного права в Новороссии продиктовала сама логика развития нового края в составе Российской Империи. Иными словами, не ввести в Новороссии крепостное право по российскому образцу было почти невозможно, государственное устройство России исключало полноценную интеграцию такой территории. К тому же, подобная вольность грозила дестабилизировать всю империю в целом, ведь Новороссия – это не дикая, редко заселенная Сибирь!

Дальнейшее развитие Украины в составе России, по замыслу Петербурга, должно было мало-помалу сгладить отличия местного населения, заставив его позабыть о прежних вольностях. Российские, а затем и союзные власти прилагали в этом направлении немалые, и вполне осознанные усилия. Но – не вышло. Точнее, не до конца вышло. Некоторый результат был достигнут, но далеко не тот, на который надеялись в Петербурге, а затем и в Москве. Причин тому было несколько.

К моменту окончательного присоединения к России  - а по-настоящему окончательным оно стало после упразднения Речи Посполитой, общественное сознание Украины уже сформировалось. Была оригинальная литературная и философская традиция: полемические произведения Ивана Вишенского, Мелетия Смотрицкого, Феофана Прокоповича, Григория Сковороды. Причем, все перечисленное было лишь вершиной, отнюдь не висевшей в воздухе, а опиравшейся на пласт народного самосознания. Украинцы уже тогда твердо сознавали свою особость, отдельность от москвитов. Это, вопреки фактам, отчаянно отрицают авторы фильма – но, с другой стороны, что же им еще остается? Заказ на «опровержение украинства» проплачен, аванс получен – надо отрабатывать. 

В ответ на давление Москвы в украинском общественном сознании крепли легенды об утраченной вольности, и, прежде, всего – легенда о казачестве. Образ «запорожского рыцаря», несмотря на сильную идеализацию, оказался очень привлекателен и живуч. Историческая достоверность  – материя сухая, интересная только специалистам. Обычные граждане живут сегодняшним днем, а в историческом плане мыслят не выверенными фактами, а мифами – теми, которые находят отклик в их душе. И тут уж, что кому ближе: одним -  легенда о казацкой вольнице, другим – о борьбе за Православную веру, третьим - о том, как их благодетельствовала Государыня-матушка. Ни один из таких мифов не имеет прямого отношения к реальности  - но кого это волнует? Реальности той давно уже нет, она ушла и рассыпалась прахом, а миф – вот он! Героика мифа и становится образцом для подражания. Не реальные исторические образцы, а идеализированные образы героев – тех или иных, иногда и вовсе вымышленных, ведут за собой новые поколения. Но мифы не приживаются случайно. В них выражает себя душа народа.

Герои у русских и украинцев оказались очень разными. Как следствие, «две ветви единого корня» никак не желали объединяться в неразличимое целое. Это упорное нежелание украинцев растворяться в русском море всегда вызывало, и по сей день вызывает приступы бессильного бешенства у ревнителей имперской традиции.

Наиболее полно и системно теория «отрицания украинства» изложена у Николая Ульянова. На его труды опираются и авторы фильма. Работы Ульянова вообще чрезвычайно востребованы в современной России, они стали, по сути, частью официальной кремлевской идеологии. И нам они тоже интересны - как наиболее полное изложение стандартной антиукраинской аргументации, со всеми привычными передергиваниями и подтасовками, а подчас и просто враньем, со всеми обычными логическими нестыковками, а часто - и с искренним непониманием причин существующего отторжения. Приведу две цитаты из работы Ульянова «Происхождение украинского сепаратизма», особенно важные для нашего разговора:

«Схема  развития всякого  сепаратизма такова, - пишет Ульянов. - Сначала, якобы, пробуждается «национальное чувство», потом оно растет и крепнет, пока не приводит к мысли об отделении от прежнего государства и создании нового. На Украине этот цикл совершался в  обратном  направлении.  Там сначала обнаружилось  стремление к отделению, и  лишь потом  стала создаваться  идейная основа,  как оправдание такого стремления». Здесь же Ульянов признает и то, что стремление уйти из-под московского влияния возникло в Украине немедленно после ознакомления с российскими реалиями «изнутри», что оно оформилось уже в 1654 году, и «едва  ли  не первым сепаратистом был  сам  гетман Богдан Хмельницкий».

Вторая цитата не менее примечательна. «Именно  национальной  базы  не хватало  украинскому самостийничеству во все  времена, - утверждает Ульянов. -  Оно всегда выглядело движением ненародным, вненациональным,  вследствие чего страдало  комплексом неполноценности и  до сих пор не  может выйти из стадии самоутверждения. Если  для грузин, армян,узбеков  этой  проблемы  не  существует,  по  причине  ярко  выраженного  их национального  облика, то для  украинских самостийников  главной заботой все еще остается доказать отличие украинца от  русского. Сепаратистская мысль до сих  пор   работает  над  созданием   антропологических, этнографических и лингвистических теорий, долженствующих  лишить русских и украинцев  какой бы то ни было степени  родства между собой».

Собственно говоря, это и есть два основных аргумента идеологов антиукраинства. Все прочее – производные от них, и разного рода частные случаи. Разберем же их оба.

Ульянов, разумеется, сильно передергивает. Откровенно говоря, в том, что касается аргументации, все его исторические труды – сплошное шулерство, и сам он настолько же историк, собравший воедино немало интересных фактов, хотя и не открывший ничего нового, насколько и манипулятор, силой загоняющий эти факты в рамки сочиненной им теории. Разумеется, ни один вменяемый исследователь не станет утверждать, будто два народа, русский и украинский не близки друг к другу. Некоторые антропологические отличия между русскими и украинцами, вопреки утверждениям Ульянова, все-таки есть, но они достаточно смазаны, и носят, скорее статистический характер, не особенно бросаясь в глаза при прямом наблюдении.  А вот «обратный цикл» подмечен Ульяновым  верно. Но только его наличие вовсе не доказывает искусственный характер «украинского сепаратизма». Напротив, стремление к отделению, отчасти даже не вполне осознаваемое, не имеющее поначалу твердой идейной основы, которая «надстраивается» позднее, естественным образом вытекает из различия в системах ценностей, о чем и шла речь выше! Специфика ситуации как раз и заключается в том, что оба народа действительно очень близки и по культуре, и по языку, близки они и генетически, к тому же связаны бесчисленным количеством смешанных браков. В результате,  стремление к отделению Украины от России и вправду оказывается до некоторой степени вненациональным – просто по той причине, что причисление себя к русским или к украинцам во многих случаях становится делом личного выбора; так что, к примеру, даже два родных брата могут совершить этот выбор по-разному. Но выбор все-таки происходит, не всегда осознаваемый, но реальный! Выбор между двумя ценностными системами: европейской-украинской и российской-азиатской. И выбор этот происходит массово, так что утверждение Ульянова о «ненародным» характере украинского самосознания – наглая ложь!

Здесь уместно коснуться противопоставления друг другу различных регионов Украины, на чем, в последнее время, пытаются играть враги украинской независимости. Особую их ненависть вызывают галичане, которых они осыпают оскорблениями (в том числе и в фильме), и неприязнь к которым пытаются привить на востоке страны.

На это тоже есть свои причины. Пребывание части Украины - Галиции - в составе Австро-Венгрии действительно сыграло в становлении украинского самосознания выдающуюся роль. При этом, галицийские украинцы тоже совершали в течение нескольких десятилетий все тот же культурный выбор, о чем и говорится в начале фильма. Правда, его авторы, вслед за Ульяновым, лгут и извращают реальность - ни о каком «отречении от русского имени», тем более, об «убийстве русского в себе» речь не шла. Просто одни, подхваченные казацким мифом, осознали себя людьми, превыше всего ценящими личную свободу, а другие, увлекшись доктриной графа Уварова, предпочли роль винтиков в величественном  (но только внешне - под позолотой, как и сегодня, все было гниловато) механизме Российской Империи. Образованная часть общества разделилась примерно пополам. Крестьяне, как и столетия назад, не вникали особо в тонкости идеологий, а ориентировались на церковь:  православную, то есть, управляемую из России,  притом, управляемую государством, посредством Синода, или грекокатолическую (униатскую).

Репрессии, предпринятые австро-венгерскими властями в отношении одних, и благожелательное отношение к другим не имеют отношения к нашему разговору. Австро-венгерские власти действовали в своих интересах – а в чьих еще интересах им было действовать? Естественно и то, что в военное время они пошли на более жесткие меры, поместив в концлагерь лиц, склонных к сотрудничеству с противником. Это, кстати, было и остается общепринятой практикой в подобных ситуациях. Россия в Чечне действовала точно так же, причем, условия содержания в Талергофе, по сравнению, скажем, с Чернокозово, судя по рассказам выживших узников, были не в пример мягче.

Совершенно естественно и то, что галичане, в наименьшей степени затронутые политикой принудительной русификации (не столько языковой, сколько ментальной), оказались в числе наиболее последовательных сторонников украинской государственности, а Львов закономерно стал «украинским Пьемонтом». Тот факт, что на каком-то этапе галичанам помогали силы, заинтересованные в ослаблении России, ничего не меняет по сути дела. В конце концов,  партию большевиков в последние предреволюционные годы тоже финансировал германский Генштаб – но это еще не повод утверждать, будто события 1917-20 годов целиком и полностью проходили под германским контролем и вполне отвечали германским интересам. Кроме того, в своем стремлении к украинской независимости галичане были вовсе не одиноки. Крушение Российской империи и события, последовавшие за  приходом к власти большевиков, подтвердили это как нельзя более ясно.

«Этот - Первый, распинавший нашу Украину

А Вторая доконала вдову-сиротину».

«...ты из Украины гнал нас голых и голодных

В снега на чужбину!

Ты убил нас, а из кожи нашей багряницу

Сшил ты жилами казнённых, заложил столицу

В новой мантии! Любуйся ж на свои палаты!

Веселись, палач свирепый. Проклятый! Проклятый!»

Тарас Шевченко

Часть третья: Как убивали украинцев

Одним из ключевых посылов антиукраинской пропаганды является отрицание репрессий в отношении украинского населения. И Ульянов, и его современные последователи, и, разумеется, советский  агитпроп, все, в один голос,  утверждали и утверждают: репрессии, если даже они и были (сам факт репрессий кремлевские пропагандисты пока еще не отважились отрицать), никогда не носили этнического характера. В поддержку этого утверждения, идеологи антиукраинства приводят два основных довода.

- Во-первых, этнические украинцы были представлены в высших структурах власти как Российской Империи, так и Советского Союза, и, притом, представлены очень широко.

- Во-вторых, изучая историю репрессий, осуществленных в Украине российскими и советскими властями, вы не найдете ни в одном архиве списка репрессированных,  составленного по этническому признаку. Иными словами, в отличие, к примеру, от евреев, которые могли быть подвергнуты преследованиям только за то, что они – евреи, украинцев никогда не преследовали только за то, что они – украинцы. На этом утверждении, в частности, построено отрицание Голодомора как системы репрессий, выстроенной именно по этническому признаку.

Правда ли это? Отчасти, да. Но далеко не вся. Это примерно половина правды – а полуправда, как известно, худший вид лжи. Давайте же разберемся, как и в каких формах происходило преследование украинцев за то, что они украинцы.

Согласно официальной российской историографии (вполне антиукраинской), население Новороссии, вошедшей в состав России,  просто благоденствовало под крылом российского орла. Не только вражды со стороны российских властей к украинскому языку не существовало, но была и некоторая благожелательность. В Москве и  Петербурге даже выходили издания на украинском языке. Правда, о том, какие это были издания, каким тиражом выходили и пользовались ли спросом, официальные историки обычно умалчивают. Ну да ладно – понятно, что выходили они скорее, как забавный курьез, и все-таки факт имел место быть!

Но украинский язык не мешал властям лишь до тех пор, пока на нем не произносилось никакой крамолы. Когда же в 1863 году началось польское восстание, когда оказалось, что украинское население весьма отзывчиво на пропаганду повстанцев, осуществляемую «посредством агитационных брошюр и прокламаций на простонародном наречии», тогда ситуация резко изменилась. Терпимость ко всему украинскому как ветром сдуло. Стало ясно, что украинцы, по меньшей мере – заметная часть из них,  так и не позабыли былые вольности, и не сравнялись с русским населением в умении лизать начальственный сапог.

Украинский язык сам по себе российским властям не мешал – но лишь до тех пор, пока он оставался архаичным курьезом и языком прислуги.  А вот когда образованные люди на доступном простому народу языке начинали излагать украинские взгляды на современные события, когда на нем высказывалось украинское стремление к обретению вольностей и излагалось украинское видение государственного устройства, сильно отличавшееся  от ордынско-имперского идеала, принятого в Петербурге, это вызывало немедленную и жесткую реакцию.  Именно за это - отнюдь не за язык – и разгромили в 1847 году Кирилло – Мефодиевское общество.

Но в 1847 году власти не увидели в маленьком кружке особой опасности для себя. А в 1863 все оборачивалось намного серьезнее чем 16 лет назад. Идеи польских повстанцев, мечтавших не просто о независимой Польше, как таковой, но о Польше с европейским устройством жизни, были опасно созвучны украинскому мифу о казацкой вольности. Речь шла уже не о кружке, а о массовых симпатиях. И украинский дух был подвергнут репрессиям. Для начала появился известный Валуевский указ, запрещавший печатать все, что могло нести какую бы то ни было бы идеологическую составляющую: «книги на малороссийском языке как духовного содержания, так и учебные и вообще назначаемые для первоначального чтения народа».

Правда, валуевский запрет действовал относительно недолго, но через тринадцать лет в 1876 году он был повторен: Эмский указ вновь запретил издание на украинском языке газет, духовной, общественно-политической литературы - только исторические памятники и беллетристику можно было по-прежнему печатать невозбранно. Этому предшествовал разгон киевского отдела Русского географического общества, который власти сочли опасным центром украинофильства. Сравните эту историю с разгромом украинской библиотеки в Москве – аналогии так и прут.

Как водится, проснулась и «патриотическая общественность» - и тут же обратились к европейским образцам. Редактор «Московских Ведомостей»  Михаил Катков в том же 1863 году публично задался вопросом: «Почему мы не должны и не можем делать то в Польше, что Франция делает в Эльзасе, а Пруссия в Познани?». Сравните это с дежурным вопросом нынешних «патриотически озабоченных»: «почему мы не должны и не можем делать в Крыму и в Грузии то, что США делают в Косово?».

Призыв Каткова был услышан. Власти стали «делать как в Европе» – точнее, ссылаясь, при случае, на Европу, по классической формуле «не мы такие – жизнь такая». Постепенно перестали уже и стесняться огласки, убивая в украинцах украинцев. Убивали разными способами, иной раз довольно мягкими, по возможности – без пролития крови, благо, административная ссылка давала им в руки превосходный инструмент. Но, сталкиваясь с упорным сопротивлением, убивали в прямом смысле, сразу и не колеблясь. Так было, к примеру, в селе Пратулин, жители которого, принадлежавшие к Украинской греко-католической церкви, воспротивились насильственному переходу в православие и собрались возле приходского храма, чтобы не позволить передать его православному священнику. Непокорных попросту расстрелял вызванный в село отряд солдат. Вправе ли после этого Россия упрекать Австро-Венгрию за Талергоф?

Иными словами, относительная лояльность российских властей к украинскому языку, о которой так любят разглагольствовать нынешние российские наследники Каткова, всегда служила лишь ширмой, прячась за которой российские власти осуществляли перемалывание «украинского мяса» в покорный «имперский фарш». И, надо сказать, достигли в этом немалых успехов. Понадобилась Мировая война и события 1917 года, чтобы Украина начала просыпаться вновь.

Продолжение следует

Автор иногда вступает в переписку с читателями – в тех случаях, когда такое общение вызывает у него интерес. E-mail: fapt_ilcenco@ukr.net